– Да. – (Тильда кивнула). – Дриады. Нимфы, души деревьев. Точнее, у них есть разные имена – как и у всех, кого Вы сегодня здесь встретите, – но в Вашей культуре их, скорее всего, принято называть дриадами.
– И нимфы живут в Гранд-Вавилоне, как люди?
– Конечно. Ева и Сильвия занимаются флористикой, у них свой цветочный магазин. На улице Святого Винсента. – (Тильда улыбнулась – и на этот раз в её улыбке Горацио почудилось что-то лукавое). – Прямо как у Вашей матери – она ведь тоже флорист, верно?
– Да, – выдавил Горацио, пытаясь вспомнить, когда говорил ей о магазине мамы. Ему упорно казалось, что не говорил – что Тильда вытащила это прямо из его сознания. – Правда, раньше мама преподавала философию в колледже. У неё учёная степень по гносеологии. Она всегда говорит, что переход от философии к цветам – самый логичный переход в мире… А впрочем, к чему это я?
Горацио встряхнул головой, смеясь; как трудно сосредоточиться. Лестница кончилась, и они оказались в коридоре с величавым сводчатым потолком. Впереди тянулась анфилада залов, слева был выход на балкон. Музыка здесь звучала громче, свет горел ярче, чем внизу, – и повсюду порхали всё те же вездесущие бабочки.
– Это очень странно представить, – признался он Тильде. – То, что такие, как вы, есть повсюду… То есть я не могу гарантировать, что женщина-кассир, которая пробивает мне покупку, – не какая-нибудь нимфа?
– В принципе, не можете. Хотя нимфы обычно всё же выбирают что-нибудь более романтически-утончённое. Для Евы и Сильвии всегда была важна близость к природе – потому они и создают букеты и икебаны. – (Тильда вздохнула). – Но в городе им, конечно, тяжело. Много бетона и железа, мало деревьев и воздуха. Они частенько уходят в парк или сад – и там снова сливаются с каким-нибудь деревом, общаются с ним… На пару дней. По очереди, конечно, чтобы не запустить бизнес. Сегодня – одна из ночей, когда они могут позволить себе проявить свою истинную суть. Поэтому, вероятно, рано уйдут. Куда-нибудь в парк – а то и в лес, в пригороды.
«Чтобы не запустить бизнес». Горацио покачал головой, тщетно пытаясь всё это осмыслить. Ему казалось, что он всё ещё слышит серебряный смех Евы и Сильвии – и слегка «плывёт», будто пьяный.
– А куда именно мы идём?
– Не знаю. – (Тильда пожала плечами). – Просто осмотреться. Пока здесь почти никого, сами видите.
– Вы не бывали здесь раньше?
– Нет. У нас нет какого-то постоянного места для таких мероприятий – обычно их используют один-два раза и потом меняют. – (Она саркастично покосилась на Горацио). – Чтобы не подвергать опасности любопытных зевак вроде Вас.
– Меняют? То есть весь этот дворец можно просто убрать по щелчку пальцев, когда ваша вечеринка закончится?
– Ну, не то чтобы по щелчку пальцев… Но это довольно легко. Кстати говоря, легче, чем сделать вот это. – (Тильда вдруг остановилась – и достала откуда-то (Горацио так и не понял, откуда: у неё не было ни карманов, ни сумочки) почти такой же деревянный амулет, какой подарил ему таксист. Почти – потому что камень в нём был красным, а не зелёным). – Амулет для Вашей знакомой. Хотела отдать Вам позже – но держите сейчас.
– Спасибо. – (Деревянная пластинка скользнула в ладонь Горацио приятным теплом. Теперь – главное, чтобы Алиса взяла подарок и не приняла его за сумасшедшего). – За это я правда безумно благодарен. А…
– Тшш. – (Тильда приложила палец к губам, глядя куда-то мимо него). – Сейчас будьте осторожны. Адриан куда опаснее дриад.
– Вы мне льстите, Матильда, – с сухим смешком сказал кто-то за спиной Горацио.
К ним неторопливо шёл тип с балкона – тот самый, во фраке. «Обедал чёрт знает с кем во фраке» – из какого русского поэта эта строчка?.. Алиса наверняка знает; она упоминала, что её бывший парень обожал русскую литературу. Горацио усмехнулся и провёл рукой по лицу, удивляясь перевозбуждённой сумятице в мыслях. Он будто и правда медленно пьянеет; может, в душном аромате всех этих цветов есть что-то дурманящее?
– Добрый вечер, Адриан, – сказала Тильда – куда холоднее, чем когда обращалась к Еве и Сильвии.
– Не вижу в нём ничего особенного доброго, но раз уж Вы настаиваете…
Адриан скривился, изображая улыбку. Он уже выкурил сигару, но от него всё ещё горьковато тянуло дымом – и неуместным аристократизмом; неуместным – потому что фрак совсем не шёл ему. Небритое бледное лицо с квадратным подбородком, в зеленовато-серых уставших глазах есть что-то рыбье… Если бы Горацио встретил его в свитере и джинсах, то принял бы за какого-нибудь программиста-мизантропа или непризнанного творца, который частенько прикладывается к бутылке.
А может, и за профессора филологии. Кто знает.