– Мы пойдём поищем бар, если Вы не против, – без улыбки сообщила Тильда. Горацио казалось: ещё немного – и она схватит его за руку и пустится бегом. Он и не думал, что Тильда способна кого-то бояться – но этот человек (или кто он там) явно её пугает. – Приятного отдыха.
– Я уже нашёл бар, могу проводить Вас, – сказал Адриан – и, не дождавшись приглашения, пошёл рядом с ними, скрестив руки на груди. Тильда еле заметно вздохнула. – Удручающе милое место, не так ли? Прямо как из романов бидермайера. Все эти цветы, ковры, бабочки…
– Мне казалось, бидермайер – это стиль живописи.
Горацио услышал собственный голос – и не сразу понял, почему Адриан и Тильда смотрят на него так, как если бы с ними заговорила колонна или статуя. Пересохло в горле; вот чёрт. Тильда просила ни с кем не заговаривать первым. С другой стороны – он ведь просто бросил эту фразу в пространство, ни к кому не обращаясь…
Бродский. «Чёрт знает с кем во фраке» – это из Бродского, вдруг понял Горацио. Ускорил шаги, глядя в пол, и пробормотал:
– Извините.
– Молодой человек – знаток искусства? – хмыкнув, проскрипел Адриан – в унисон своим натёртым до ослепительного блеска бальным туфлям, которые при каждом его шаге тоже поскрипывали.
– Горацио – писатель, – с лёгким вызовом объявила Тильда. – И изучал филологию. Но, конечно, не с Вами спорить о бидермайере, – повернувшись к Горацио, она пояснила: – Адриан – эксперт по бидермайеру. Он исследовал его именно как литературное течение и, если не ошибаюсь, даже вёл по нему спецкурс…
– Три спецкурса, – въедливо поправил Адриан. – В Сорбонне, Оксфорде и Гёттингене. Правда, это было давно, и взгляды на искусство могли перемениться. Возможно, молодой человек познакомит меня с новой научной парадигмой? Не стоит подавлять юные дарования, Матильда.
В каждом слове Адриана, разумеется, звучал сарказм – причём злой, подначивающий сарказм, а не просто мягкая ирония. Если бы Горацио услышал мягкую иронию, он мог бы ответить; но тут определённо лучше не вступать в перепалку. Адриан – педант, зануда и, похоже, задира (в интеллектуальном смысле). Ещё в школе и университете Горацио понял, что терпеть не может таких людей.
Ах да, он же не человек. Но кто? Тоже вампир, только энергетический?
– Нет, полагаю, Вы правы. Может быть, я просто прослушал что-то на лекциях – или на моём факультете не затронули литературный аспект бидермайера. – (Горацио выдавил улыбку – впрочем, по-прежнему глядя в пол). – А сюжеты там те же, что в живописи?
Тильда снова тихо вздохнула; видимо, он ещё раз допустил тактическую ошибку. Такие, как Адриан, часто копаются в какой-нибудь узкой, никому не интересной проблеме – и, если собеседник имеет несчастье спросить о ней из вежливости, ему не спастись от их унылых многочасовых речей.
– Литературный бидермайер – довольно сложное, разветвлённое течение, поэтому я бы не рискнул так обобщать, – с готовностью проскрипел Адриан. – Но основные типологические черты – топос дома, сцены размеренной и гармоничной семейной жизни бюргеров, внимание к бытовым подробностям – конечно, сохраняются. Однако в текстах это осложняется тем, что…
Он говорил дальше – говорил, говорил и говорил; мысль рассыпа́лась на кусочки, ветвилась в терминах и абстрактных понятиях (даже каких-то авторских – вроде «прозоиоидный» или «далековатость»; Горацио вздрагивал – и не понимал, зачем так жестоко коверкать язык, если можно сказать просто «прозаический» и «даль»), бегала по кругу, терялась в лабиринте ассоциаций – и бесповоротно теряла структуру. Казалось, что, чем дольше Адриан говорит – тем больше запутывает и себя, и слушателей; уже через минуту Горацио с ужасом почувствовал, что ему хочется зевнуть. С ужасом – потому что зевать было ни в коем случае нельзя.
Пока тянулась лекция Адриана, они прошли первый зал анфилады – громадный, как теннисный корт. Он был погружён в полумрак, полон свечей и зеркал; зеркала покрывали стены целиком – кроме той, на которой выстроились плотно зашторенные высокие окна. Горацио, всегда питавший к стеклу эстетическую слабость, ощутил сладко трепещущую щекотку где-то внутри; как эти золотые огоньки и оплывающий воск множатся туннелем отражений… Это зрелище очаровало бы его – если бы болтовня Адриана не отвлекала. Судя по паркету, поблёскивающему под ногами, это бальный зал; а зеркальные стены, наверное, нужны для того, чтобы визуально расширить пространство. Чтобы гости без помех и границ могли летать в вихре вальса; вот только кто здесь будет танцевать вальс? Горацио осторожно провёл пальцем по орнаменту из маленьких роз и черепов на одном из высоких позолоченных канделябров, заглянул в ближайшее зеркало – и убедился, что их троица тоже множится прозрачной игрой стекла…