Солнцем, которое закатилось. Теперь профессор Базиле уже ничего не скажет – потому что четыре года назад одна машина врезалась в другую на обледенелой трассе. Не усмехнётся в усы, заметив удачную мысль в её докладе; не прочтёт – до мурашек, с артистично-театральной игрой интонаций и пауз – “L’Infinito” Леопарди или монолог Гамлета. У Алисы сдавило горло – как всегда, когда мысли забредали в этот пронизанный солнцем край; солнца там было так много – слишком много, до боли много для неё, привыкшей к темноте. Прямо как в Италии.
…Когда Алиса вышла из кабинета декана, её раздирали два равновеликих желания – позвонить маме и Полю. Поколебавшись, она решила начать с Поля, чтобы добраться до мамы в более уравновешенном состоянии.
Впрочем, никакой особой неуравновешенности новость о Гранд-Вавилоне в ней, кажется, не вызвала. Апатичное удивление – и столь же апатичное стремление отказаться. В последние месяцы – а особенно после фото с Луиджи, Кьярой и одуванчиками, – она вообще мало что чувствовала, кроме апатии. Первый гнев – чёрно-золотой, сверкающий, как грозовые тучи в молниях, – прошёл, и осталась только пустота. На автопилоте она переводила, редактировала, сдавала скучные аспирантские зачёты – но хотелось лишь лежать, повернувшись лицом к стене, и водить пальцами по обоям.
А ещё – плакать и пить. После разрыва с Луиджи Алиса поставила себе строгие ограничения на вино – не чаще одного-двух раз в месяц, не больше пары бокалов, – и придерживалась их; но легче от этого не становилось.
Ей всегда было легко запрещать себе что-то приятное, ограничивать чувственные удовольствия жизни, на грани страха и любопытства наблюдая за тем, сколько же она сможет выдержать. Когда-то – когда Луиджи пропал особенно надолго, на два года, – Алиса довела аскетизм своего питания до того, что грустный лысый психиатр, бросающийся жутковатыми словами вроде «психоз», «депрессия» и «нервная анорексия», пригрозил, что её придётся кормить через шланг, если она не возьмётся за ум.
Она съездила на стажировку в Италию и – хоть и не сразу – взялась.
Но лететь в Италию ей тогда хотелось не больше, чем сейчас – в Гранд-Вавилон. Алиса помнила, как погрузила себя в самолёт – точно усадила в кресло безвольную тряпичную куклу или подушку с коряво нарисованным человеческим лицом. Италия почти насильно отогрела её – грустными каналами и мостиками Венеции, запахом древней жизни на замерших улочках Помпей, закатами над Неаполитанским заливом, коротким, нежно-тёплым романом с Роберто, – но ненадолго.
До тех пор, пока Луиджи не появился опять, вернувшись из России. До тех пор, пока снова не застегнул на ней рабский ошейник – буквальный и метафорический.
Луиджи помешан на власти – во всех её формах; но особенно – на власти над женщинами. Ему нравится её демонстрировать. А Алисе нравилось служить тому высокому и прекрасному, что она в нём видела; тоже – во всех формах.
Теперь это «высокое и прекрасное» лежит в поросшей одуванчиками, болотистой русской грязи. Алиса вздохнула, нашла тихий уголок в коридоре и достала телефон.
Поль, наверное, обрадуется за неё. Он умеет радоваться за других – так же искренне, как сочувствовать. Сколько бы страшного ни довелось пережить, он всегда смотрит на мир с детским поэтическим восторгом – восхищённо и лирично, видя красоту в каждой бродячей собаке, в каждом вкусном пирожном и каждом погожем дне. Совсем как Дуглас в его любимом «Вине из одуванчиков» Брэдбери. (Проклятье, опять одуванчики. Впрочем, здесь их можно простить – за соседство с вином). Возможно, эта детская лёгкость, казавшаяся Алисе почти немыслимой, и привлекла её в нём, когда они только начинали общаться. Это случилось как раз в те два года без Луиджи – два года, когда пустота душила её с особенно жестоким злорадством. Почему-то Поль сумел – хотя бы отчасти – заполнить эту пустоту.
Они могли часами говорить обо всём на свете, блуждая в разноцветных лабиринтах ассоциаций – перелетая от споров о социализме и капитализме к Уитмену, Джойсу и Прусту, от ночных кошмаров и личных травм к психологическим шаржам на знакомых. Довольно часто говорили о любви и отношениях. Границы церемонных гендерных условностей между ними давно были разрушены – примерно с тех пор, как Поль пришёл к выводу, что он гей.
В ту пору это потрясло Алису – во-первых, потому что открыло перед ней новый, прежде совсем чуждый ей мир с чуждыми ценностями; а во-вторых (ни к чему отрицать и эту, более прозаичную причину) – потому что Поль нравился ей. Тогда – не только как интеллектуальный собеседник. Однажды она пошла ва-банк и осознанно подвела их дружбу к опасному перелому – попросту говоря, цепочкой ловких, но очень простых (как ей казалось) манипуляций превратила их приятельские посиделки в ночь, полную жадных поцелуев, укусов и подростково-неуклюжих пьяных попыток заняться сексом. Если бы не ориентация Поля, эта последняя грань тоже могла бы быть сломлена – и Алиса понятия не имела, как жила бы в таком случае сейчас.