В ту ночь она поняла, что уроки Луиджи не прошли даром. Он взрастил в ней тягу к тем же порочным манипуляторским играм с чужим сознанием, которыми занимался сам.
Так или иначе, всё – как всегда – закончилось возвращением её личного злого божества. Когда они снова стали общаться с Луиджи, Алиса тут же бросила нежно-приторную переписку с Роберто и отдалилась от Поля – а чувства к нему скрылись где-то в самых тёмных закоулках её подсознания.
Луиджи, конечно, маниакально ревновал к Полю – хоть и прекрасно понимал, что их с Алисой общение не выходит за рамки возвышенно-платонических бесед о собственных и чужих текстах, смыслах и эмоциях. Пока Алиса измученно барахталась в нездоровых узах с Луиджи – пытаясь то спасти его, то удержать его, то понять, чего же он всё-таки хочет; ревнуя, скучая, рыдая от его измен и язвительной холодности, – Поль менял парней, как перчатки. Однако это не помешало Луиджи устроить с ним что-то вроде дистанционной войны за душу Алисы (по крайней мере, так он сам это рассматривал). В ход шло всё – от угроз и шантажа до манипуляций обиженностью и откровенного психологического насилия. Дважды Алиса полностью прекращала общение с Полем, подчиняясь давлению Луиджи; и – оба раза её хватило только на несколько месяцев. Поль прощал и принимал её без единого упрёка, будто играя в святого; она не понимала, почему, зачем, – и как он вообще на такое способен. Наверное, лишь то, что он видит всю её боль и её метания ясно, как свои собственные, дало ему силы для этого прощения.
И ещё – он тоже пишет. Это закалило их взаимопонимание, как клинок; сделало его совершенным, нерушимым до пугающей степени. Поль часто определял людей литературными жанрами – «человек-новелла», «человек-элегия», «человек-трагедия», – и говорил, что Алиса – человек-роман. С этим было трудно спорить; Алиса с детства непрерывно писала – стесняясь, скрывая, обрывая себя, чтобы удержаться от падения в хаос из своей упорядоченной интеллектуальности. Писала романы и повести – точнее, то громоздкое, вечно разбухающее, что при хорошей шлифовке могло бы ими стать.
Поль писал стихи, рассказы, маленькие изящные зарисовки – короткие, броские тексты, метко, как стрелы, попадающие в цель. Ему недоставало эпической полноты и погружённости в анализ мира; ей – лаконизма и смелости в выражении мыслей и чувств. Поэтому они вечно спорили – и вечно дополняли друг друга. Алису часто бесила нелогичность и неструктурность Поля. Он был полон противоречий – например, искренне любил и понимал внеморальную, порочно-прекрасную поэзию эпохи декаданса, но при этом считал себя материалистом, марксистом и вечно повторял, что искусство «должно учить нравственности и отражать социальные проблемы». Был рассеянным недотёпой – постоянно что-нибудь забывал, терял и путал, – но понимал людей со взвешенной мудростью, которой Алиса не встречала даже у профессиональных психологов. Мог пропасть на несколько недель, нырнув в какую-нибудь новую любовную историю – но мог и часами выслушивать её, оттаскивая от края.
Так он, собственно, и делал – много раз. Когда Алиса потеряла профессора Базиле, а потом и дедушку – когда закатились и солнце её ума, и солнце сердца. Когда Луиджи морально пытал её. Когда Луиджи ушёл.
Раньше она стеснялась звонить Полю без весомого повода, но в последние месяцы это превратилось в необходимость. Их весёлая интеллектуальная (а иногда и не очень) болтовня хоть немного отвлекала её от боли – ослабляла напряжение, туго бившееся внутри. Однажды Алисе пришло в голову, что их общение похоже на мини-версию литературно-философского салона девятнадцатого века – на диалог душ, которого порой так не хватает современной прагматичной реальности.
Но сегодня Поль работает, так что на диалог душ рассчитывать не приходится.
– Уф, привет! – выдохнул он, наконец-то приняв вызов. – Я тут с заказом парюсь – двести буклетов для фитнес-центра. У тебя что-то срочное?
– Не знаю, – сказала Алиса, глядя, как кучка первокурсников взволнованно топчется возле аудитории, листая конспекты. Эх, как же давно это было – экзамены на первом курсе; как давно она перестала волноваться перед экзаменами… Даже жаль. – Если приглашение поработать в Гранд-Вавилоне можно считать срочной новостью, то да.