– Ну, как ты тут, малышка? – пробормотал он, обращаясь к спёртому пыльному воздуху пустой квартиры. – Соскучилась?..
Квартира, конечно, высокомерно промолчала.
Да, тут и вправду пыльно; надо бы убраться. Когда-нибудь. Хорошо, что он давно никого не приглашал в гости. Горацио поморщился, представив, сколько колкостей ему пришлось бы снести от некоторых знакомых, если бы они сравнили его прежнюю чистоплотность с тем убожеством, в котором он живёт теперь.
Впрочем – кому какое дело? «Стеклянные пророки» за несколько недель стали хитом продаж и до сих пор гремят, собирая лавры; парочка восторженно визжащих журналов уже успела наречь его «юным гением» и «надеждой отечественной литературы» – так что, наверное, в их представлении он должен жить именно так. Тринадцатый этаж, грязная квартира – в конце концов, это лучше сочетается с образом творческого человека, чем его прошлое. Неопрятный чердак. Запущенная мансарда, заваленная клочками черновиков.
Если бы. Клочки черновиков, несомненно, смотрелись бы эстетичнее пустых бутылок и коробок из-под пиццы. Почему-то коробки так часто необъяснимо лень выбрасывать.
Что за чушь опять лезет в голову?.. Повесить ключи на крючок в прихожей, разуться, посетить уборную, поскорее открыть окно – в духоте ещё хуже. Ряд машинальных действий. Игнорируя настойчивое жужжание телефона в кармане куртки, Горацио открыл холодильник.
Недопитая бутылка Пино Гриджо; отлично. Он ополоснул бокал, вытащил пробку – и невольно залюбовался золотисто-искрящейся жидкостью. Вдохнул лёгкий, чуть щекочущий ноздри запах – очень виноградный, немного отдающий яблоком; беспечная свежесть лета. Завтра выходной, и можно было бы, конечно, позволить себе что-нибудь повесомее Пино Гриджо – но он снова забыл завернуть в магазин.
К винам Горацио когда-то приучили однокурсницы: его группа в университете – как водится, пожалуй, на всех филологических факультетах мира, – была почти полностью девчачьей. Бросив аспирантуру, Горацио на несколько месяцев улетел в Италию – и это путешествие скрепило его безвинно-винную привязанность нерушимой печатью.
Ди так и не разделила её. Она всегда считала мужчин, пьющих вино, изнеженными и женоподобными, и сама предпочитала либо пиво, либо что-то покрепче. Предпочитала – с энтузиазмом убеждённой алкоголички. Горацио вспомнил те несколько раз, когда практически силой отводил Ди к психологам, – и со вздохом налил себе второй бокал.
Честно говоря, он надеялся, что когда-нибудь Ди попросту надоест надираться чуть ли не каждый вечер. Рассчитывать на то, что она внемлет голосу разума и задумается о здоровье своих души и тела, в её случае не приходилось. Ди не то чтобы не заботилась о себе (заботилась, ещё как), но всегда была уверена, что лучше других знает, что ей нужно и не нужно. Прямые и непрямые уговоры – при всей дипломатичности Горацио – заканчивались или её истерикой, или холодными издевательскими насмешками; он даже не знал, что хуже. А надоесть – да, надоесть вполне могло; Ди вообще быстро всё надоедает. Когда вышла его первая книга, она ликовала, как ребёнок, которому купили вожделенную игрушку, – но и это наскучило ей уже ко второй.
Проклятье, почему каждый вечер так мерзко ноет затылок?..
И – снова это жужжание телефона. Надоедливая чёрная пчела; Горацио уже устроился на диване с бокалом, ноутбуком и разогретым ужином, но понял, что надо бы взглянуть, кто же так старательно ему пишет. Редактор, рекламная рассылка, ещё рекламная рассылка, Артур (что-то про интервью; не сейчас – слишком ноет чёртов затылок) – и…
Элиза. Ну, конечно. Молчаливая блондинка с кукольно-голубыми, чуть навыкате, глазами и небольшим заиканием. Без капли таланта – но исправно посещает его спецкурс по писательскому мастерству; некоторые злые языки на факультете поговаривают, что чересчур исправно. Особенно – с тех пор, как по университету прокатился слух, что «интересный» молодой писатель остался без девушки.
Если у него была девушка, собственно. Ди всегда кичливо заявляла, что они «не встречаются» и у них всё «без обязательств».
«Вы пойдёте?» – робко спрашивает Элиза, прикрепив к сообщению объявление о какой-то открытой лекции. «Ирония в литературе постмодерна», приезжий профессор (кажется, смутно знакомое имя – а может, и нет; неважно), серьёзное академичное фото с кружкой кофе и ручкой…
Белая-белая кружка, светлая надпись; и – чернокожий профессор.
Горацио глупо замер. Он не был расистом, о нет; он просто надеялся, что когда-нибудь сможет спокойно смотреть на людей – в частности, мужчин, – с кожей этого оттенка.
Тёмно-коричневые пухлые губы, курчавые волосы; боль приходила снова и снова, упрямым пинком живот – чтобы выпить его насовсем; когда же, когда уже выпьет? Больше нет сил терпеть это. Нет сил – или…