Действительно, здания были громаднее, улицы – шире и шумнее, чем в других, уже знакомых ему мегаполисах; но – и только. К моменту, когда такси вспорхнуло на мост через сияющую синеву Ри, он был почти разочарован.
– Это был деловой район, да? – спросил он, перекрикивая шелест ветра, который всё смелее врывался в окно – чувствовал, что такси набирает скорость. Водитель хмыкнул.
– Ага, один из. Подождите, сейчас поприятнее будут виды.
Это оказалось правдой. Уже на мосту Горацио нравилось значительно больше: нечто длинное, гладкое, невесомо пролетающее над водой – почти как в самолёте. На зеленоватых медных перилах моста были отлиты трезубцы, рыбы и пухлые длинноволосые русалки; по воде бродили сверкающие блики, тут и там проносились речные трамвайчики и катерки с туристами, а вдаль – к горизонту – уплывал величавый пароход, за которым стелился белый шлейф пены. Пароход так выделялся на фоне крошечных прогулочных судёнышек, что напомнил Горацио красавца-селезня, в которого он пытался попасть хлебом на прогулке с Артуром. Он улыбнулся.
И – улыбался то и дело, когда такси миновало мост. Уже от панорамы набережной у Горацио на миг глупо сдавило что-то в горле. И правда – очень похоже на Венецию; но – больше, по-имперски величественнее, с каким-то надрывным размахом. Белые, светло-зелёные, желтоватые и тускло-голубые, как небо осенью, громады дворцов выстроились плотной шеренгой – издали казалось, что между ними нет ни метра расстояния. Строгие купола и шпили, кариатиды и лепные балкончики, позолоченные и чёрные литые ворота, полукруглые и стрельчатые изящные окна, пышные завитушки барельефов – беломраморные розы, львы, орлы, ангелы; казалось, что все архитектурные изыски и стили мира собраны здесь – и выставлены напоказ вдоль одной идеально ровной черты, проведённой гигантским бесплотным Строителем. Тёмно-золотой купол какого-то собора вдалеке явно должен был венчать композицию – и отсюда напоминал крышечку, аккуратно водружённую тем же Строителем поверх города. Последняя, самая вкусная вишенка на торте.
Мост нырнул под высокую арку, которую с двух сторон поддерживали трубящие каменные ангелы – такие огромные, что Горацио покрылся мурашками от какого-то детского, робеющего восторга. Как чётко видно каждое перо на крыльях ангелов, каждая складка на белых одеждах; и какие они большие – он не дотянулся бы, наверное, даже до их колен. Так же – робея, почти со страхом – он бродил вокруг древней Урании в археологическом музее Неаполя; бродил – и решительно не понимал, как человек, живой человек мог создать такое – и столько веков назад.
Тот же робкий восторг шипел и потрескивал в нём, как пламя, следующие полчаса – пока такси кружило по историческому центру города. В глазах пестрело от обильного разнообразия красок и форм; здесь можно было отдыхать взглядом – и объедаться им, блаженствовать за изысканным визуальным пиром.
Под нежно синеющим небом цвели, как в саду, причудливо-громоздкие здания в стиле барокко, похожие на торты, и сдержанные, изящные, как лебеди, классицистические дворцы с колоннами; вон там – тёмно-розовая башенка со шпилем, по-осеннему пахнущая поздним Средневековьем (Горацио всегда нравилось это определение – «осень Средневековья»; не у всех устоявшихся терминов есть свой запах – а у этого есть); здесь – горбатый мостик через канал, украшенный златокрылыми грифонами (на голову одного из грифонов бесцеремонно уселась чайка); дальше – резкие и простые штрихи горчично-жёлтого дома в стиле модерн, будто собранного из кубиков… Всё это плотно застроенное великолепие перемежалось водой – и шрамик, оставленный на сердце Горацио Венецией, приятно ныл уже сейчас. Тёмно-синяя и затхло-зеленоватая вода каналов окружала тротуары, цепочки машин, тоскующих в пробках, тенистые парки, дома, похожие на дворцы, и дворцы, выродившиеся в отели или музеи, – как рамка окружает фотографию. Вода ставила границы образам, очерчивала их; но – и делала бескрайними, текуче-зеркальными, переменчивыми и многоликими, как Протей; превращала определённость города в море неопределённых, размытых смыслов, в волны, шторма́ и рифы смешавшихся эпох и культур. Вода впитывала кружева мраморных колонн и лепнины наравне с игривыми вывесками баров, бильярдных и казино; выложенные мозаикой стены мечетей и витражные окна кафедральных соборов – наравне с гостеприимно открытыми дверями кинотеатров, торговых центров и McDonald’s’ов. Шумные проспекты и узкие извилистые улочки, вымощенные очаровательно-старомодным булыжником, неизбежно приводили к воде – предлагали взглянуть на своё отражение.