– Кто ж тебе говорит о хиромантии? – (Старуха быстро убрала монеты в сумочку на поясе; в её хитром прищуре теперь сквозило что-то угрожающее). – В этом городе много тех, кто умеет больше, чем люди. Мне не нужны линии на ладони, чтобы прочесть судьбу. Она написана на тебе, как на странице.
Какое странное сравнение; почему-то Алиса покрылась мурашками. Конечно, старухе неоткуда знать, что она пишет, что много думает об этом в последнее время (особенно в связи с книгой Горацио), но…
– И что же на мне написано? – хрипло спросила она.
Старуха замерла напротив, под фонарём, и несколько секунд задумчиво жевала губами, разглядывая её.
– В тебе большой пожар, но здесь он не уймётся, а разгорится сильнее, – наконец серьёзно сказала она. – Здесь, в этом городе. Ты останешься дольше, чем думала, ты глубоко нырнёшь в красные воды. Очень глубоко.
– Красные воды? – слегка оторопев, выдавила Алиса. – А можно… чуть прямее? Что это значит?
Старуха хмыкнула.
– Значит то, что я сказала. Прощай, красавица! Может, ещё и свидимся.
И она медленно пошла по тропинке вглубь парка – к фонтану с шестью феями. Алиса вдруг поняла, что уже несколько минут не может ровно дышать.
Чушь. Просто глупость. Старуха наверняка гадает так всем – бросает какую-нибудь глубокомысленную, жутковатую фразу-загадку, и человек волей-неволей задумывается, потом ищет совпадения… Бред. Примитивная манипуляция.
Но – красные воды. В голову настойчиво лезли потёки алой краски во внутреннем дворике отеля.
И ещё – шрамы, когда-то оставшиеся на её теле от игр с Луиджи.
Алиса встала и пошла к выходу из парка – к проспекту, к огням-созвездиям. В неё почему-то с новой силой вгрызлась тоска.
Да, Гранд-Вавилон огромен и прекрасен, и в нём явно много тайн, которые хочется открыть, – но она в нём совершенно одна; одна, как и прежде. Всё, что делал Луиджи – от угроз Полю до бесстыдного давления на её страхи и комплексы; от продажной девицы, которую он однажды цинично снял на ночь, просто чтобы «попробовать за деньги», до Кьяры, Виттории и всех других его беспомощных рабынь; от алкогольной блевотины, которую она убирала за ним, до видимых и невидимых рубцов, которые он на ней оставил, – всё это с ней: по-прежнему ворочается в ней, грызёт, кипит, не даёт успокоиться и радоваться, не даёт засыпать ночами. Всё – в ней, навсегда; он может перебрать сотню Кьяр и тысячу полян с одуванчиками – но ничего не изменится. Даже дописанный роман не помог. Теперь всё это выжжено на её сознании, как клеймо; теперь она уже никогда не будет нормальной, здоровой, как эти беспечно веселящиеся туристы в барах и казино. Она может сколько угодно восхищаться архитектурой, ходить по музеям и паркам, погружаться в работу – но всегда в ней будут замогильным эхом греметь его слова: «Мы не подходим друг другу», «Ты постоянно врёшь мне», «Ты не ценишь меня, всё это для тебя – просто бытовуха», «Беги и облизывай своего драгоценного Поля, а меня оставь в покое»…
Красные воды. Глубоко – в красные воды.
Алиса шла дальше и дальше – узкими улочками, широкими шумными проспектами, круглыми площадями, мимо каналов, фонарей и неоновых вывесок. Шла, уже ничего не видя от слёз. Её душила паника; идиотский, совершенно идиотский приступ – но сейчас нельзя возвращаться в отель. Она уже знала, что физически не сможет остаться в одиночестве. До чего же это парадоксально – нужда в людях у интроверта. Раньше Алиса умела вкушать одиночество, как изысканный ужин при свечах, но в последние месяцы оно стало её кошмаром.
В этом был единственный плюс сожительства с Дианой: она почти никогда не оставалась одна. Единственный – кроме совместной платы за квартиру, конечно.
Эта нелепая мысль заставила Алису улыбнуться сквозь слёзы. Потянуло написать Полю – но она вспомнила о разнице во времени и отказалась от этой затеи. В Гранд-Вавилоне другой часовой пояс, и Поль наверняка уже спит.
Кто-то толкнул её плечом. Хохочущая девушка с бутылкой сидра в руке; Алиса машинально извинилась по-английски – и, взглянув в другую сторону, увидела небольшой ресторанчик с греческой надписью над входом. Оттуда неслась весёлая восточная музыка, больше похожая на турецкую, чем на греческую; у входа стояли пушистые искусственные пальмы. Она смахнула слёзы и вдруг почувствовала, что голодна: кажется, ничего не ела сегодня, кроме сэндвича в самолёте да кофе с шоколадкой в буфете “Terra Incognita”. Почему же голод не пришёл раньше?.. Странно. Это всё здешняя лихорадка; её до сих пор колотит адреналин.