Чёрное-чёрное чудовище чудится всюду, рвёт на части грудную клетку, разбрасывая красные клочки внутренностей. Красное и чёрное – цвета карточной игры. Она тоже всегда играет.
«…А хочешь, ещё гадость расскажу? Помнишь, прошлой осенью я поехала в…»
Нет. Как это всё глупо, до невыносимости глупо и пошло; дрожат руки; Горацио отложил телефон, до боли прикусывая щёку изнутри.
Широкие скулы, зелёные глаза (у неё именно зелёные – без отлива серого или карего, как у большинства людей; по-кошачьи едкая чистота оттенка); тонкие пальцы, сжимающие сигарету, – вот здесь, прямо на этом диване; она неаккуратно стряхивала пепел, особенно когда напивалась, и…
Нет. Сказал же – хватит.
В тот вечер он принёс ей лилии. Вкусы у Ди менялись не менее часто, чем настроение, – поэтому ей нравились то одни, то другие цветы. Тогда фаворитами были лилии. Он купил белые – белые, как сама невинность, как одеяние Жанны Д’Арк, взошедшей на костёр за свой подвиг во имя Господа и Франции; белые – и чуть отливающие нежно-голубым. Такие продаются только на углу у художественного музея, в ларьке возле кофейни «Жерар» – по крайней мере, насколько ему известно. Он принёс их – большие, удушливо пахнущие, в хрустящем целлофане, – и в тот вечер она рассказала ему…
НЕТ. Нет, нет, нет. Хватит. Заткнись.
…рассказала очередную Ту Самую правду.
Очередную. Это всё обесценивает – наверное. Он не знал.
Это не было самой страшной изменой Ди – и, уж конечно, не единственной. В конце концов, она спала и с венецианцем Стефано, которого он когда-то считал если не другом, то, по крайней мере, хорошим приятелем; и с Эдвардом, и с тем парнем из китайского ресторанчика, и с Германом, его бывшим литературным агентом, и…
Дурная бесконечность. Горацио долго не мог понять, зачем ей это; наверное, так до конца и не понял. Необъяснимая, мифологическая жестокость. Ненасытность Венеры, жаждущей унизить тех, кто ей служит.
Ди никогда не была шлюхой в классическом смысле слова; и одержимой сексом – пожалуй, тоже. Ей был важен не сам факт соития, а игра, подводящая к нему. Лукаво-порочная симфония взглядов, прикосновений, интонаций и – в особо изысканных случаях – давления на разум; того, что превращает мужчину в похотливое, жалко дрожащее существо, способное думать лишь об одном, желать лишь Её. Ей нравилось доводить до края, до точки кипения, до рубежа, за которым боль сливается с наслаждением, а случайная интрижка вдруг становится непреложной властью. Нравилось охотиться.
Сам Горацио тоже был только жертвой охоты – пусть и надолго задержавшейся. Всего-навсего. Сколько бы она ни утверждала обратное.
Он не помнил всего, что она говорила в тот вечер, – точнее, запретил себе помнить. Или…
«…Ну, ты же знаешь про мой список с галочками, да? Так вот – я в то время как раз поняла, что у меня никогда не было негра! А это же никуда не годится, правда?! Сам знаешь, что о них говорят – вот и хотелось проверить, такие ли уж они звери в постели. Не то чтобы я не жалею, но…»
Нет. Нет, нет, нет; пожалуйста, хватит, хватит!..
Растоптанные лилии на полу; осколки вазы; её смех, дрожащий в воздухе; запах дыма. Дым без огня – и кровь без погибшего. Так много крови. В тот вечер Горацио казалось, что он захлебнётся в крови, – вместо чернил.
О, как она смеялась, когда он кричал и швырял всё, что попадалось под руку!.. Как смеялась. И действительно – справедливости ради, это было смешно. Он кричал жуткую несуразицу: как она смеет, как она может так растоптать, так унизить всё то давнее, чистое, святое, что есть между ними, так бесстыже лгать ему в глаза; как смеет поступать с такой нечеловеческой и даже не животной (божественной?..) вседозволенностью – и изменять не из чувств к другому, не из порыва страсти, даже не из простой похоти, а по продуманному, холодно рассчитанному ПЛАНУ; поехать в «чёрный» квартал и подцепить этого негра где-то в клубе – откровенно, цинично, как мужчина цепляет шлюху; просто тело, экзотическую игрушку, призванную потешить пресыщенную плоть; как она смеет делать всё это – когда он, он…
Он и сам давится смехом теперь, когда думает об этом. Раньше, до того вечера, он никогда не использовал в адрес Ди слово «смеешь» – потому что понимал, как это глупо. Она всегда «смела» всё – и особенно по отношению к нему. В конце концов, он сам дал ей это право; сам вознёс её на этот пьедестал. Да, не все музы трахаются с неграми – лишь из прихоти «попробовать негра»; но…
Он согнулся пополам, силясь побороть приступ тошноты. В тот вечер его позорно вырвало.