«Привет. У тебя потрясающая улыбка».
Некий Николас. Алиса просмотрела его профиль: невзрачная внешность, какие-то общие фразы в разделе «О себе», интересы – «кино», «слушать музыку», «пицца» (как будто существуют люди, которые не имеют ко всему этому отношения)… Жуткая банальность. Но – пока он был единственным, кто сказал ей что-то осмысленное. И знает слово «потрясающая»; и даже способен написать его без ошибок. Уже неплохо.
«Привет. Спасибо за комплимент», – написала она. Что ж, начало положено.
Солнечный свет ударил по глазам; во внутреннем дворике пыль стояла столбом, рабочие шумно пилили и поднимали на тросах какие-то доски. Алиса поднырнула под зелёную строительную сетку, прошла под лесами, мимо мешков с цементом – и наконец-то оказалась на улице. Разноцветные лепные фасады, колонны и барельефы радовали глаз, как и вчера; по синеве неба ползли редкие клочки облаков.
Чудесный день для не-чудесного дела.
«Не за что! – тут же – и с кучей смайликов – ответил Николас. – Лишь бы ты улыбалась!»
Мило. Настолько мило, что першит в горле – как от чего-то переслащённого. Бодро шагая в сторону метро, Алиса поморщилась.
Кто там ещё есть?.. Залюбовавшись узким фасадом нежно-голубого дома с пекарней – он был похож на большое облако, овеянное ароматами теста, корицы и карамели, – Алиса чуть не пропустила очередное жужжащее уведомление.
«Эрик поставил Вам супер-лайк».
И чем это отличается от обычного лайка?.. Знак того, что она не понравилась, а очень понравилась, – как букет вместо скромной розочки? Алиса впервые пожалела, что рядом нет Ди: вот кто точно мог бы стать для неё экспертом-наставником. В приложениях для знакомств, анонимных секс-чатах и прочей подобной чуши она наверняка как рыба в воде.
Хотя – пожалуй, всё-таки нет. Отдых от Дианы – ещё один бонус этой поездки.
«Привет! Италия, творчество, вино… Неплохой набор», – оценил Эрик. Алиса улыбнулась с робкой надеждой: значит, среди пользователей-мужчин тут есть и те, кто действительно просматривает профиль девушки и учитывает какую-то информацию о ней, а не бросается на каждое симпатичное личико, как гончая на запах добычи. Уже не так скверно, как она думала.
Что бы сказал Луиджи, если бы узнал, чем она сейчас занимается? Что сказал бы, если бы узнал, что теперь её дни не ограничиваются работой, учёбой, диссертацией, слезами в четырёх стенах да судорожным писанием в попытках хоть отчасти излить свою боль? Что по ночам она больше не лежит без сна, прокручивая в памяти каждую его пьяную грубость, каждый упрёк, лицо и имя каждой «девочки на ночь» (или – на пару месяцев, как в случае Виттории), с которой он развлекался, пока она бесплодно ревела, пила вино, чтобы суметь заснуть, и гадала, чем же она так разочаровала его – чем снова не соответствует его харизме и гениальности? Что сказал бы, если бы узнал, что она переступила новую грань – что гуляет по Гранд-Вавилону и общается с другими мужчинами, отказавшись посвятить остаток жизни скорби над фото с Кьярой в венке из одуванчиков и над осколками его разбитого пьедестала?..
Наверное, был бы в ужасе. Ревность и собственничество – больные места Луиджи; он всегда панически боится, что девушка изменит ему – выйдет из-под контроля, перестанет ему принадлежать. Если он узнавал, что какая-нибудь из его многочисленных дам с кем-то встречается или – не приведи небо – уже вышла замуж, он либо приходил в ярость, либо впадал в тоску (в зависимости от особенностей конкретной истории). В такие периоды Алиса, оставаясь преданным психологом-исповедником, всегда выслушивала его излияния – и жалела его, и старалась разделить его боль, упорно не замечая, сколько эгоистичной, извращённой злобы в таком подходе. Луиджи искренне думал, что жизни после него у женщины в принципе не должно существовать – что она обязана если не уйти в монастырь и не покончить с собой, то хотя бы до конца своих дней оплакивать собственную глупость: ведь ей не удалось удержать такое сокровище.
И, конечно, Луиджи всегда фанатично ревновал её к Полю – хоть и знал о его ориентации. К Полю и их дружбе с Алисой сводилась как минимум половина его пьяных и трезвых издевательств – подколок, скабрезных намёков, обид на пустом месте, истерик, угроз. Однажды он ушёл в запой до такой степени, что несколько часов шантажировал её по телефону (периодически прерываясь на пьяную рвоту): «Или я сейчас позвоню друзьям и они найдут и отметелят хорошенько твоего ненаглядного гея – или не перестану пить. Выбирай. Что ты там воешь – «хватит», «реанимация»? Не реви. Если ты его так жалеешь – пусть меня хоть в реанимацию увезут, мне плевать». Алиса умоляла, увещевала, тряслась, уже всерьёз собиралась звонить в полицию – потому что знала, что Луиджи правда на такое способен. Она не могла предупредить Поля, потому что в тот период они не общались несколько месяцев; тоже – из-за непрерывного морального давления и насилия Луиджи, который с грамотностью пианиста нажимал на нужные клавиши её чувства вины. Только на следующий день Луиджи признался, что блефовал и не собирался связываться ни с какими «друзьями», – но до этого признания Алиса чувствовала себя так, будто каждую секунду была на грани обморока.