Ругательство?.. Алиса не заметила ничего подобного. Её поезд уже с визгом и грохотом рвался из тоннеля; прибившись к толпе ожидающих на платформе, она открыла профиль Эрика ещё раз – и теперь увидела раздражённый постскриптум: «Нахрена вы лайкаете, если потом не отвечаете?!»
«Некоторые девушки тут просто для поднятия самооценки и накрутки лайков в Instagram, а не для того, чтобы с кем-то познакомиться, – объяснил Эрик. – Так что извини ещё раз».
«Да ничего, понимаю, – утешила Алиса, втискиваясь в вагон. – Я тоже редко ругаюсь, но иногда мысли и эмоции трудно выразить иначе. А в Instagram меня нет. У меня против него какое-то лёгкое предубеждение, если честно. Весь этот культ гламурного самолюбования…»
Как она и ожидала, это сразило Эрика наповал.
«Слушай, у нас с тобой легко идёт общение, – отметил он. – Как ты смотришь на то, чтобы увидеться, прогуляться в центре как-нибудь на днях?»
Поезд уже тронулся, и связь пропала – но Алиса, улыбаясь, написала, что смотрит на это положительно. Новый виток приключений начался.
***
Горацио брёл по вечернему Гранд-Вавилону, вдыхая запах возбуждённой толпы, огни в сумерках – и своё время, бесплодно утекающее сквозь пальцы. Он уже успел понять, что, нырнув в закоулки этого города, легко потерять душу; но здесь ему было трудно писать. По крайней мере, пока.
Жизнь привычно распадалась на фазы: сбор впечатлений – писание. Колебания маятника – то влево, то вправо; размеренные вдохи и выдохи демона, свившего гнездо у него внутри. Сейчас демон вдыхал – и его мало тянуло работать. Тянуло жадно глотать сияние мокрого от дождя асфальта, рябь воды в каналах, пятна света и тени на разноцветных фасадах, скорбные складки у губ мраморных статуй, прячущихся в зелени… Тянуло летать надо всем этим, раскинув чёрные крылья.
Горацио давно знал, что с демоном бессмысленно спорить.
Встреча с Алисой – то ли чудесная, то ли жутковатая (он ещё сам не определился) – чуть изменила его настрой. На следующее утро он начал что-то набрасывать; пока – туманные этюды, отрывки, не сведённые к общему знаменателю. Что-то о городе, о неприкаянной умной девушке… Образы теснились в голове – и были на удивление мало связаны с тем, что Алиса оказалась соседкой Ди.
В первые минуты его, конечно, слегка «поколдобошило» от этого факта (как выразился бы Артур) – но потом он понял, что они всё-таки видят Ди слишком по-разному и знают её со слишком разных сторон, чтобы это могло стать проблемой. Алиса была интересна сама по себе – во всей своей колючей, чудаковатой замкнутости. В какой-то момент, говоря с ней, Горацио почувствовал желание – но знал, что, с учётом долгого воздержания и атмосферы отдыха, может почувствовать то же самое почти к любой симпатичной девушке. Дело было совсем не в плотской тяге; к тому же Алиса, кажется, не в его вкусе, и он вряд ли смог бы влюбиться в неё. Гранд-Вавилон свёл его со взрослой, глубокой личностью – личностью недораскрывшейся, похожей на юный бутон, но уже изжаленной болью. Что-то странное шевельнулось в нём, отзываясь на эту боль, – и теперь Горацио проводил время всё так же лениво, но уже в каком-то другом настроении.
Вчера, во вторник, он написал Алисе – спросить, как у неё дела. Она ответила, что установила какое-то приложение для знакомств – решила «искать приключения». Горацио стало смешно и – почему-то – слегка тревожно; кто знает, до чего доводят такие «неправильные» порывы ультраправильных девушек?.. Впрочем, это, конечно, не его дело. Нечего лезть.
И ещё – что-то подсказывало ему, что Алиса не собирается использовать это приложение по его прямому назначению.
Сегодня днём он вытащил себя из разнеженной апатии, чтобы сходить в два музея – современного искусства и европейской живописи. Он любил грустную созерцательность музеев, но не был там очень давно – со времён последней поездки в Италию. Хотя это, пожалуй, идеальный вариант для одинокого отдыха. Ходить по музеям в компании Горацио не нравилось: люди отвлекали от безмолвного эстетического диалога с тем, что он видел, от медленного, вкрадчивого вглядывания в картину или статую; а одному – самое то. К современному искусству его потянуло отчасти из-за разговора с Алисой о Дали – захотелось тряхнуть стариной в разноцветных лабиринтах сюрреализма и абстракционизма.
Местный музей, впрочем, слегка его разочаровал: мало какие работы цепляли и заставляли задуматься. Горацио честно изучил гигантскую, во всю стену, картину какого-то испанца, выдаваемую музеем за непревзойдённый шедевр. Едва уловимые образы проводов и шестерёнок в чёрно-жёлтых штрихах и пятнах – да, механистичность мира, да, урбанистика, но что дальше?.. То же недоумённое «что дальше» не покидало его и в остальных залах музея. Тронуло только красное яблоко, в хаотическом авангардном духе расчленённое и разбросанное по разным плоскостям – будто размноженное в десятке отражений. Работа называлась «Любовь» – и Горацио подумалось, что таким бредовым яблоком вполне можно выразить ту горячку, в которой он жил последние несколько месяцев, после ухода Ди.