– Ну, – (Ди хихикнула), – тебе только что звонили из издательства, правильно?
Ах вот оно что. Розыгрыш.
Изощрённо-злобная шутка; очень в её духе. Ди всегда нравилось издеваться над ним – и потом ждать, наблюдая за реакцией.
Правда, до таких пределов она раньше не доходила: капризы жестокой Венеры никогда не касались его творчества. Диана знала, что оно для него значит; да и кому, как не ей, было знать?..
Горацио замороженно улыбнулся, вцепившись пальцами в подоконник. Боль оказалась до нелепости сильной – такой, что хотелось нервно расхохотаться; только если представить, что кому-то хочется хохотать от пинка в живот.
– Извини. Но ты же знаешь, я люблю вот так по-глупенькому шутить… Почему-то пришла мысль, и очень захотелось. Не могла удержаться, – продолжала Ди тем же очаровательно-бархатным голосом. В прошлом Горацио часто хотелось укутаться в её голос, как в шелковистую ткань, или осторожно держать его, как чашку с пенистым горячим кофе.
Чей это сдавленный смех на фоне, с ней рядом?.. Наверное, того самого «Ричарда».
Горацио не заметил, как тупая монотонная боль превратилась в укол – терновый шип, хищно впившийся в сердце. «Почему-то пришла мысль, и очень захотелось. Не могла удержаться». Очень захотелось – этим стихийным, злобно-весёлым состоянием объяснялись все или почти все поступки Ди. Она жила с жестокой, сладострастной, языческой вседозволенностью; моральные границы, угрызения совести, права и чувства других – что за вздор, если очень захотелось? Кому это нужно?.. Она лгала, блудила, грубила, добивалась своего хитростью и неодолимым, гипнотическим обаянием – с легкомыслием древнего злого духа или бесёнка. Она никогда не отвечала за свои слова и поступки, за нездоровые перепады своего настроения; или, точнее, отвечала всё меньше и меньше – по мере взросления. Вихрь, молния, его femme fatale[2].
Горацио давно знал, что Диана больна, что её душа покрыта гноем и язвами; и – давно понятия не имел, как это исправить. Он не мог вылечить её.
Может быть, во многом он сам сделал её такой. Он не умел воспитывать, не умел давить; а воспитывающий и давящий наверняка помог бы ей лучше мягкого, слушающего и всепрощающего вроде него. Он не провёл для неё границы – по крайней мере, когда это было возможно; не приучил её, как приучают ребёнка: «Это можно, а вот этого нельзя; так ты страшно навредишь себе и миру». Он сам, своими руками, вознёс Ди на тот пьедестал вседозволенности, где она с удобством устроилась.
Теперь эта мысль мучила Горацио – пожалуй, ещё сильнее, чем их разрыв или кошмары о том чёрном парне. Он не знал, как жить с такой страшной виной.
– Зачем ты это делаешь? – негромко спросил он, прерывая смешливые объяснения Ди. Опрокинул в себя остатки вина, глядя на мёртвую бабочку. – Ты же знаешь, как это важно для меня. Как внимательно я отношусь к изданию всего своего, как я мечтал об этом… Злой поступок. И к тому же – совсем не смешной.
– Знаю, Ори. – (Ди вздохнула, изображая сожаление. Ори – так, уменьшительно, она называла его только в моменты пронзительной нежности. Горацио прошила глупая жаркая дрожь). – Ну, правда – просто очень захотелось, и всё… Вот такая я дурочка!
– Название издательства неплохое, надо сказать. Концептуальное даже, – отметил он, пытаясь совладать с собой. Мёртвой бабочке сейчас куда лучше, чем им обоим; по крайней мере, уже не больно. – «Пятый угол». Столько ненужности и неприкаянности.
Ди звонко рассмеялась.
– Да, я старалась! Знала, что ты оценишь.
– А кто мне звонил?
– Эдди. Мы вместе учимся. Он тоже чувствует себя безумно виноватым, честное слово!..
По гоготу Эдди не скажешь, – подумал Горацио. Затылок снова надсадно заныл; он смотрел на свои дрожащие руки с презрительной ненавистью. Эдди. Надо бы ответить что-то резкое, показать, как он оскорблён, как больно вновь чувствовать то самое, чем она годами уничтожала его, – обманутое доверие; но…
Он не мог. Почему-то.
– Ну, ловко получилось. Я повёлся. Скажи Эдди, что уже был готов написать на этот e-mail.
– Мы, кстати, были уверены, что ты раскусишь его! – весело воскликнула Ди, будто не слыша опасного, отдающего мертвечиной холодка в его тоне. – Я его, конечно, подготовила, но всё-таки… В общем, прости, Ори. Это и правда, наверное, был перебор. Я знала, что мне будет стыдно.
– Если знала, зачем тогда сделала? – машинально произнёс он – и тут же поморщился. Нашёл кого спрашивать. – Хотя – ладно, неважно. Забудь.
– Но…
– Мне очень неприятно, и ничего забавного я тут не вижу. Плохой поступок. Всё, проехали.