– Да, недалеко. Я…
– Мм, неплохое вино! – (Он облизал губы, задумчиво распробовав первый глоток, и взглянул на этикетку). – Но сухое, да?
– Да. Я больше люблю сухие.
– Ой, я, наоборот, почти не перевариваю сухие! Только сладкие и полусладкие. Но это неплохое.
– Большинство предпочитает сладкие и полусладкие. У них вкус понятнее. Это мейнстрим.
– Ну да, но их же правда легче пить! Ты будешь доедать?
Приподняв крышку коробки, Ноэль жадно вдохнул сырно-помидорный аромат. Тонко очерченные ноздри затрепетали – и на ум Алисе опять пришло сравнение с хищником, почуявшим добычу. Она не могла понять, зачем так старательно следит за изменениями его лица.
– Нет, я уже наелась. Забирай.
– Спасибо большое, мадемуазель. Мм… – (Прожевав кусочек пиццы, Ноэль заурчал, как довольный кот. Он держал влажное тесто небрежно – да и как ещё можно держать пиццу, по-бродяжьи поедая её прямо из коробки, на улице?.. – но эта небрежность отдавала аристократизмом). – Так ты здесь надолго?
– На три недели. Может, и подольше останусь.
– По работе?
Кажется, она уже писала ему об этом. Да, точно писала. Впрочем, по Ноэлю видно, что он не из тех, в чьей памяти надолго задерживается лишняя информация. Да и не лишняя, может быть, тоже.
Алиса улыбнулась этой мысли, любуясь аркой в одном из старинных домов; днём под её сводами частенько стояла пожилая женщина с флейтой – наигрывала что-то печальное. Площадь Революции перед «круглым метро» была обителью уличных музыкантов помоложе – там то и дело грохотали каверы известных рок-песен, толпились студенты и школьники.
– И по работе, и развеяться. Отдохнуть.
– Ясно-понятно… Ну, это дело – отдохнуть в Гранд-Вавилоне. О, смотри!
Тонкий бледный палец указывал куда-то во тьму. Приглядевшись, Алиса увидела пёстрые граффити, покрывавшие стены внутреннего дворика. Оттуда несло холодом и немного – кажется – мочой; она поёжилась, но Ноэль уже скрылся во дворике, вслух восторгаясь тем, как уживаются на стенах абстрактные узоры, миниатюрные виды города и персонажи из комиксов о супергероях.
– Офигенно сделали, да? Мне нравится. Здесь это вообще в порядке вещей – идёшь, идёшь и обязательно наткнёшься на что-то такое… Слушай, а у меня сильно язык заплетается? Что-то я, кажется, более основательно поднакидался, чем думал. – (Он хихикнул, мило сморщив нос). – Просто, знаешь, у моего друга сегодня днюха, а у меня завтра первый выходной за месяц – так уж совпало… Я уже говорил, да? И в последний момент я узнал, что он решил не отмечать. А сосед по квартире неделями никуда не выходит, сидит и режется в игры или сериалы смотрит. Поэтому его тоже никуда не вытащишь. Как будто порезаться в комп нельзя в каком-то другом месте, а не в Гранд-Вавилоне, скажи?!
Ноэль возмущённо всплеснул руками – так возмущённо, будто его сосед был здесь, причём в полной готовности выслушать эту филиппику. Алиса растерянно улыбалась, пытаясь побороть головокружение от резких переходов между темами. Какой же он текучий – невыносимо текучий, как вода в венецианских каналах. Прозрачный – и непроницаемый, как зеркало. Эта текучесть пугает.
И – совсем немного – завораживает.
– Да, город безумно красивый. Обидно его упускать. А…
– Ну, вот и я ему говорю! А он мне своё: нет настроения, «ну, может, в другой раз» – а другой раз всё не наступает… Я не сильно много болтаю?
Колючая, вкрадчивая улыбка над узкой бородкой – скорее даже не бородкой, а щегольской полоской волос. Алиса не сразу поняла, что снова улыбается в ответ.
– Нет. Всё хорошо. Я довольно замкнутый человек, и мне приятно, когда разговор ведёт кто-то другой.
– О, я раньше тоже так про себя думал! Отчасти и теперь думаю. Я не то чтобы замкнутый, но иногда, по настроению, немного социофоб. Так ведь это называется, правильно?
Легко вспорхнув на бордюр, он проходит под фонарём; глаза у него, действительно, серые, но яркие – сильно отливают голубым. Облачное небо, блёклая пелена дождя в пасмурный день; серебряник, с печальным звоном брошенный в городскую пустоту. От этих глаз тоже сквозит чувственностью – и холодом. На миг Алису пробрало суеверно-возбуждённым страхом: она точно встретилась с человеком – или с бессмертным духом Гранд-Вавилона?..
Ничего удивительного, если у этого города есть свои духи-воплощения. Прекрасные инкубы, пожирающие чужие души при луне.
И какие высокие острые скулы…
Почему я так разглядываю его?
– Ну, социофобия – это именно патологическая боязнь людей и общества. Не замкнутость, не любовь к одиночеству. Ты можешь быть интровертом, но при этом не быть социофобом.