Ди снова вздохнула. Он представил, как она обиженно надувает нижнюю губу – и какое по-рысьи хищное веселье плещется в зелени её глаз.
– Ну, не злись так! Между прочим, знаешь… – (Ди выдержала интригующую паузу; Горацио слышал, как она щёлкает зажигалкой, закуривает, затягивается – и медленно выдыхает дым. Её длинные смуглые пальцы, её губы, сжимающие сигарету, родинка на подбородке; он закрыл глаза, стараясь не взвыть, и схватил бутылку Пино Гриджо, как воин хватает щит). – Я уверена, что ты, несмотря ни на что, скучаешь по мне. И что рад слышать мой голос. Может, эта тупая шутка – просто повод позвонить?..
Конечно, ты хочешь, чтобы я так думал.
Самое больное; самое божественно-своевольное. Ди отлично знала его и нередко могла предсказать ход его мыслей.
Знала, куда именно бить.
Горацио смотрел на мёртвую бабочку, на бокал Пино Гриджо, на небо, измазанное жёлто-розовым закатом, – и не знал, как дожить этот вечер.
– Пока, Диана, – сказал он и нажал «Завершить вызов».
***
Одуванчики. Венок из одуванчиков – радостно-жёлтых, как перья канарейки.
Серьёзно?..
Алиса смотрела на фотографию, стараясь ровно дышать. Покатые желтовато-зелёные холмы, низко нависшее серебристое небо – где же это они? Может, в России? Вполне возможно: Луиджи ведь без ума от России. Он перечитал всего Достоевского, уже был в Москве и Петербурге и часто с упоением мечтал о русской глубинке – Урале, Сибири… Наверное, теперь он повёз Кьяру туда.
И там она плетёт венки из одуванчиков и делает ликующие селфи, целуя Луиджи в небритую щёку. Алиса стиснула зубы. Она не знала, зачем сохранила это фото, не знала, зачем снова и снова открывает его – с упорством мазохистки, отвлекаясь от каких угодно дел. Это каждый раз было похоже на удар по лицу, каждый раз выбивало из лёгких дыхание – но она не могла не смотреть.
Кьяра. Подумать только. Та, кого Луиджи годами игнорировал, презирал, отталкивал; та, кем пренебрегал и чьи влюблённо-похотливые сообщения показывал Алисе, самодовольно ухмыляясь. Та, о ком говорил, что она «хочет его, но он к ней ничего не испытывает»; что ему «просто нравится смотреть, как она к нему рвётся»; что он «и видеться с ней не собирается, а если увидится – то лишь чтобы расставить точки над i»; что он, наконец, «порвал с ней совершенно, не отвечает на звонки и сообщения, добавил в чёрный список»; «ты зря переживаешь, котёнок»…
Котёнок. Алиса сжала кулак так, что ногти вонзились в ладонь; сейчас она – не котёнок, а, по меньшей мере, сбежавший из зоопарка тигр. Хочется рвать и крушить – рвать так, чтобы во все стороны разлетались кровавые ошмётки тел; чтобы кровь залила пасторальную желтизну этих одуванчиков и забрызгала счастливые лица Луиджи и Кьяры; чтобы немного попало и на пухлые ляжки Виттории, с которой он спал в Неаполе несколько месяцев, – спал и непрерывно лгал ей; чтобы…
– Так он правда повёлся! Представляешь, повёлся!..
Заливистый хохот Дианы – соседки по квартире – заставил Алису вздрогнуть и свернуть фотографию. Диана производила так много шума, что всегда в итоге возвращала её к реальности – пусть и немного агрессивно.
– Мне даже стыдно, если честно, Ди, – покачал головой Эдди – высокий, сутулый, чуть лопоухий парень, расположившийся вместе с Дианой за письменным столом. Уже несколько месяцев он таскался за ней, как привязанный. А может, и меньше: у Дианы было столько поклонников, что Алиса порой путалась в них. – Он такой… вежливый. Так спокойно отвечал мне. Над тупыми и хамами ещё можно так шутить, а тут…
– Ох, тоже мне, нашёлся блюститель нравов! – насмешливо протянула Диана, отправляя окурок в пепельницу. В последнее время она всё чаще позволяла себе курить прямо в комнате. Раньше это, наверное, начало бы раздражать Алису; но теперь ей было всё равно. – Разве не смешно получилось?!
Видимо, они издеваются над бывшим парнем Дианы, вспомнила Алиса. Тот писатель с вычурным псевдонимом; Горацио, кажется? Впрочем, неважно. Над ней жизнь знатно поиздевалась – почему же должна быть милосердна к другим?.. Она вновь развернула фото – будто сомнамбула, повинуясь воле незримого колдуна-кукловода.
Несколько недель назад, увидев это фото и эти треклятые одуванчики, Алиса впервые познала ненависть.
На самом деле – впервые. Раньше она никогда никого по-настоящему не ненавидела. Антипатия, раздражение, неприязнь, ревность – конечно; но ненависти – истинной, чёрно-кровавой, въевшейся в кожу, страшной, как в трагедиях Шекспира, – она никогда не испытывала.
Но теперь она ненавидела. Луиджи.
Оказывается, невероятно тяжело ненавидеть того, кого так долго любил. За кого молился перед сном (Алиса до сих пор не была уверена, что верит в Бога, – но за Луиджи почему-то всегда молилась), чьей лучистой улыбке радовался, как солнцу, из-за чьих ночных кошмаров и тревог переживал, как из-за собственных, кому пёк имбирное печенье на Рождество и готовил спагетти Болоньезе на день рождения. За кого исходил дрожью счастливой гордости на конференциях и симпозиумах, для кого исправно бегал в аптеку во время его похмельных страданий и обострений мигрени, чьи рубашки стирал и выглаживал, чьё фото носил в ежедневнике, как реликвию… Каждый период, когда они с Луиджи могли пожить вместе, был раем; каждая разлука – чёрной бедой. Они оба хотели, чтобы Алиса переехала в Италию, когда закончит учиться; хотели много путешествовать – чтобы Луиджи продолжал свои филологические изыскания о русской литературе, а Алиса сопровождала его и переводила его труды; хотели когда-нибудь пожениться и воспитать детей такими же космополитами и любителями разношёрстной музыки, как они сами; хотели…