– Нет, – убито призналась Алиса.
– The Neighbourhood?
– Да, конечно.
– Red Hot Chili Peppers?
– Знаю. Нравятся.
– Ну, вот что-то такое…
«Домик» из пальцев Ноэля переместился ниже – на уровень его шеи; Алиса поняла, что хочет попасть прямо внутрь – под «крышу», в открывшуюся нежно-белую цель, руками и языком. Почувствовать губами, как бьётся та жилка и как он дышит. Прижаться к тонкому, невесомо-лёгкому, горячему телу под этой тканью, зарыться пальцами в растрёпанные, слипшиеся от укладочного геля волосы…
Хватит.
Она положила ногу на ногу, стараясь подавить дрожь. Что за бред с ней творится?
– Наверное, ещё Arctic Monkeys? The Prodigy?
– Да. – (Он улыбнулся с ребячливой радостью). – Как ты догадалась?
– Да так. Уловила общую атмосферу. Такая же, знаешь… Меланхолично-безумная неприкаянность, как у Мураками. – (Алиса встряхнула головой, прогоняя наваждение. Скоро день, скоро она вернётся домой – и всё это закончится. Растает, развеется, как водно-зеркальный сон). – Если хочешь, можем включить что-то из твоего.
– Да нет, теперь Three Days Grace. Мне самому захотелось вернуться к классике. Я настаиваю! – с шутливой строгостью добавил он, заметив, что Алиса собирается возразить.
Частью себя она не хотела, чтобы Ноэль вообще включал музыку. Она и без того удивлялась невротичной остроте своих реакций – что же будет, если всё это дополнит бархатно-трагичный голос Адама Гонтье?..
Но – поздно. Бледные пальцы в пятнышках уже на клавиатуре и мыши; песни расположены по популярности; неотвратимость первых гитарных аккордов и – та самая измученная хрипотца…
“Every time we lie awake
After every hit we take…”[2]
Улыбаясь, Ноэль ностальгически вздохнул и с неприкрытым удовольствием подпёр щёку ладонью.
– Эх, триста лет их не слушал… Молодость!
Алиса покачала головой, стараясь не задыхаться – сражаясь с терпким жаром, разгорающимся где-то внутри; у этого жара уже не было ничего общего с опьянением. Бледно-лиловый свет выхватывает тонкую фигуру Ноэля из полумрака; гитарные аккорды и агонические стоны припева плывут над захламлённой комнатой, над постельным бельём с котятами, над его руками, глазами, шеей, прокуренным рваным дыханием, над мостами и каналами Гранд-Вавилона, готового встретить рассвет.
Совершенство.
– Что? – тихо спросил Ноэль.
Алиса вздрогнула. Значит, сказала вслух?
– Совершенство. По сути, это божественно – сидеть вот так с вином, слушать Three Days Grace в пятом часу утра… – (Его взгляд резал, как серебристо-голубой скальпель; она не выдержала и отвела глаза). – Прекрасно.
Лукаво улыбаясь, Ноэль скользнул к монитору, прибавил громкость – и кипящий безысходностью припев наполнил комнату, сотряс старые стены, разрывая их изнутри. Алиса – со смесью паники и жгуче-щекочущего, детского восторга – закрыла руками лицо.
“I! Hate! Everything about you!
Why do I love you?!”[3]
– Что ты делаешь? Убавь скорее! – пробормотала она сквозь восхищённый смех.
– Зачем? – Ноэль улыбался, с кошачьей безмятежностью склонив голову набок.
– Соседи…
– Тут нет соседей, я же говорил. Ни снизу, ни сверху. И весь этаж пустой. Только вот этот, – (небрежный кивок на стену), – но ему плевать.
– Но всё равно… Так же нельзя, это…
Алиса казалась себе деревцем, которое пытается остановить поток лавы, – и понимала, что не так уж и хочет его останавливать. Раз вулкан извергается – пусть лава проникнет в лёгкие и под кожу, пусть побежит по венам, пусть изгложет до костей и мешает дышать – только бы не убить болезненную красоту этого момента, только бы не проснуться…
Смеясь, Ноэль убавил громкость.
– Да ладно-ладно. Не бойся, я пошутил. Но весело ведь?
Его бледные скулы раскраснелись, глаза блестели не так, как раньше, – более томно, совсем в духе Караваджо. Хорошо, что здесь нет лютни или гроздьев винограда, чтобы дополнить картину.
Хорошо ли?..
– У тебя очень милая футболка, – зачем-то сказала она. Возможно – чтобы подавить искушение встать и касаться его – везде, докуда дотянется.
– Спасибо, – ответил Ноэль. В спокойном осознании своей красоты, которое звучало в его тоне, было что-то женственное – и неодолимо очаровательное. – Женская, правда. Но мне тоже нравится.
Алиса поперхнулась вином.
– Женская?.. – (Её уже раньше смутил рисунок – мелкие розы на белом фоне; но мало ли: в современной моде унисекс возможно всё). – Неожиданно.
– Почему? – (Ноэль беспечно повёл худым плечом – и убавил громкость ещё больше, до уровня фона). – У меня половина одежды женская.
– Оу, – произнесла Алиса, лихорадочно думая, что же сказать. И почему её всегда тянет на женоподобных мужчин – это что, очередной привет дядюшке Фрейду? – Ну… На вкус и цвет, как говорится. На тебе это правда очень мило смотрится.