Точнее, наверное, всего этого хотела она, а не они оба. Луиджи редко говорил что-то прямо и ясно, редко обременял себя обещаниями; гораздо чаще – играл и манипулировал. И лгал. И изменял, как постепенно выяснялось.
Кьяра и одуванчики. Подумать только.
Увидев это фото, Алиса поняла страшное: она больше не хочет, не может хотеть ему добра. Она хочет, чтобы ему было больно. Чтобы он страдал – хотя бы вполовину той меры страданий, которая выпала ей от череды его мерзких предательств, от его пренебрежения, и грубостей, и изощрённых словесных и психологических пыток. Чтобы ему воздалось за всё бессовестное, что он совершил, – со всем легкомыслием итальянцев и со всей демонической тяжестью любителя Достоевского.
Захлёбываясь слезами, она написала Луиджи гневное письмо, где высказала всё, что годами не решалась высказать. Что она не понимает, как можно так опуститься, и столько врать (как он сам не путается в этом вранье?..), и так безбожно использовать людей, которых он к себе привязывает, и посвятить всю жизнь утверждению жестокой власти над ними и реализации своих похотливых фантазий, и потерять любые границы морали, чести и совести, и совершенно отказываться хоть как-то работать над собой, и… Она плохо помнила, что именно написала, – но знала, что не может промолчать. Слова клокотали у неё в горле, раздирали изнутри; Алисе казалось, что её разнесёт на клочки, как лопнувший воздушный шарик, если она не напишет.
Луиджи до сих пор не прочитал. Разумеется; он слишком занят Кьярой и одуванчиками, чтобы тратить время на её письма. А потом, может быть, будет снова занят рыженькой Витторией. А потом – кем-нибудь ещё. Он всю жизнь меняет девушек, как перчатки; жадно питается их заботой, энергией, страстью – ничего, в сущности, не давая взамен. Алиса не помнила, когда у него в последний раз был перерыв между отношениями – или хотя бы пауза в вихре лёгких интрижек; пожалуй, ни разу в сознательном возрасте. Главное, чего боится Луиджи, – остаться наедине с собой, беседовать со своими демонами. Постоянно новые, новые, новые девушки – десятки бабочек, наивно летящих на огонь, – нужны ему, чтобы не столкнуться с этим неизбывным страхом. Лишь теперь, увидев фото с одуванчиками, Алиса окончательно убедилась, что это так; лишь теперь поняла, насколько это эгоистично, расхлябанно – омерзительно во всех отношениях. Только Луиджи, конечно, нет дела до её выводов и страданий.
Почему его должно волновать, что его невротичка-бывшая не знает, как жить дальше?.. Луиджи никогда не волнует ничего, кроме него самого. Нарцисс. Не случайно, наверное, так же назвали красивые – и ужасающе холодные цветы.
Новый взрыв смеха Дианы опять вывел Алису из оцепенения. Чему она так злобно радуется – тому, что розыгрыш удался?.. Иногда Алисе казалось, что у Ди и Луиджи есть что-то общее – несмотря на очевидно разный культурный и интеллектуальный уровень. Луиджи, скорее всего, и не заговорил бы с такой вульгарной хабалкой.
– Ну, тебе же самому было смешно? Признавайся! – потребовала Диана, кокетливо взъерошив Эдди волосы; тот залился румянцем. – «Пятый угол», и этот деловой тон… «Наш директор восхищается всеми Вашими произведениями». Готова поспорить, у него сердечко забилось чаще, когда ты сказал это! Гордыни этому засранцу не занимать.
В ответ Эдди пробормотал что-то невразумительное, пожирая Диану голодным взглядом. Алиса вздохнула; она не считала свою соседку по съёмной квартире умопомрачительной красавицей – но была готова признать, что Ди переполнена каким-то трудно уловимым очарованием. Опасно-кошачьей, хищной мягкостью; то, как она двигается, держится, говорит, прикрывает рот ладошкой, когда смеётся… Пожалуй, с точки зрения мужчин во всём этом и правда есть что-то колдовское. Сама Алиса никогда не умела так – или, может быть, не хотела уметь. И уж точно не стала бы прятать за этим внутреннюю пустоту, чем виртуозно занималась Диана.