– Логично, – пробормотала Алиса, сражаясь с жарким умилением.
Он точно будет в её текстах. И далеко не в такой мелкой роли, как дверная ручка.
Хотя – в этом что-то есть. Ручка. Она не сумела не прийти к его порогу, он не сумел закрыть дверь. С учётом всего – кто он, кто она, какой город их свёл, – это может привести только к катастрофе.
Она всё понимала – и всё же села на постель рядом с ним, когда он снял «Мальчишник по-ирландски» с выжидающей паузы и взглядом позвал её за собой. Села прямо на смятое бельё с котятами – бок о бок, почти прикасаясь к нему бедром.
Теперь он был так близко, что ей стало трудно дышать от жара; сердце заходилось в истерике.
– Удобно тут у тебя, – хрипло выдавила она, чтобы хоть что-то сказать – чтобы спастись от удушающего едкого дыма в пожаре, чтобы глотнуть воздуха. – Экран большой, колонки, можно полулежать… Как в кинотеатре.
– Ага, – промурлыкал Ноэль, улыбаясь краешком губ.
Алиса скорее чувствовала, чем видела эту улыбку. Её несло куда-то серебристо-голубой прохладной рекой – безжалостно-прохладной и легкомысленной, в цвет его глаз; его черты терялись в полумраке затянувшейся прелюдии к утру, и, когда он протянул руку и придвинулся ближе – по-эльфийски легко, едва проминая матрас, – она поняла, что прелюдия готова сорваться в ревущий захлёб симфонии, готова раскромсать её на куски.
– Я тебя обниму?
Что это – вопрос или утверждение?.. Пожалуй, и то, и другое. Покорно нырнуть под эту тонкую горячую руку; прильнуть, но не прижиматься; поменьше дрожать. Господи-господи-господи, все американские и европейские боги, что происходит?
Его сердце колотится почти так же, как моё. Какой же он худой – рёбра чуются наощупь под футболкой… Первые кадры «Мальчишника по-ирландски»; герой Эндрю Скотта обсуждает с другом его предстоящую свадьбу и свои очередные неудавшиеся отношения; и…
Твои пальцы скользят по моей спине. По лопаткам – потом чуть ниже и вбок; вкрадчиво, осторожно, едва касаясь – ты всё делаешь с такой нечеловечьей бесплотностью. Волна щекотных блаженных мурашек тащит меня на дно; уже не думая, я прижимаюсь крепче – только бы больше, больше чувствовать твою руку, только не прекращай…
Ты чуть отстраняешься; мы меняем ракурс; я поворачиваюсь так, чтобы больше касаться тебя, и взрываю последний мостик над бездной – приобнимаю тебя в ответ. Какие линии талии, плеч, бёдер – нежные, нежные, немыслимо нежные и утончённые; нет, неправильно, не так, нельзя видеть такое в мужчине, в чужом мужчине; почему я так неприлично любуюсь тобой – твоими глазами, чёрточкой бородки, инкубьей белизной кожи, мерцающей в тусклом свете, подобно жемчугу?..
Твоё горячее, терпкое от вина дыхание смешивается с моим и обдаёт мне лицо. Руками по тебе – без мыслей, одним желанием, по этому мраморному совершенству; ты гладишь, сжимаешь, пощипываешь, задеваешь ознобную беззащитность предплечий и шеи, но не забираешься под одежду; мы гладим друг друга поверх – робко, всё больше смелея от жара, как школьники. Я не ждала, не ждала, не ждала, что всё так закончится; или – ждала?
Или – не закончится?
Когда наши лица сближаются, я не знаю, кто первым тянется вперёд, – но ты уже целуешь меня – жадно, проникая языком – и я столь же жадно, даже покусывая, вбираю твои тонкие, искушённые губы. Ты целуешься, как молодое божество – порочно и искренне, постанывая, с размеренными виртуозными переливами нот; в сравнении с тобой я чувствую себя бездарностью, лишённой слуха, девочкой, впервые взявшейся за перо. Похоже, так же бездумно и отчаянно ты упиваешься всеми наслаждениями жизни. Ты наваливаешься на меня, тянешь вверх одежду, кусаешь мочку уха – не такого безупречного, как у героини Мураками; фильм идёт на фоне под весёлую ирландскую музыку, – я ведь где-то, когда-то, уже писала или думала эту фразу?.. Неважно.
Я трогаю тебя, зарываюсь пальцами в твои мягкие, как пух, непокорные гелю волосы, ласкаю тонкую шею – бесстыдно. Стянуть футболку, впитать больше, ещё больше вкуса и запаха; ты пахнешь потом, вавилонским ветром, вином и сигаретами – наверное, я тоже (я ведь, кажется, всё-таки прикурила тогда, на улице?..); целуешь меня всё жаднее – и восхищённо стонешь, обнажив мне грудь; я тихо смеюсь – пристыженно и от счастья.
– Ты такая охуенная… Чёрт, какая охуенная!
Сдавленный матерный шёпот; я что-то шепчу в ответ, тая в укусах-поцелуях, рывках и горячке; веду руку вниз раньше, чем ты просишь об этом, сжимаю, скользя по нежному, с детской жадностью устремлённому вверх, горячечно-твёрдому; и, когда ты, задыхаясь, кусаешь губы, – замираю, пронзённая. Ты – безупречный в моих руках; твои совершенные пальцы – во мне; совершеннее всех картин, скульптур и симфоний Рима, Парижа и Гранд-Вавилона; запрокинуть голову, подставить тебе шею – чтобы лучше слышать, как ты шепчешь: