– Ахх… – (Сгибаешь ногу в колене, с детски-капризным своеволием притягивая меня ближе. Ещё, ещё, исполняй свою партию, маэстро – не отвлекайся на кровь и крики в зале; искусство бывает жестоким, красота не знает жалости). – Ты так хорошо это делаешь.
– Правда?
– Да. – (Твои глаза блаженно прячутся за чернотой ресниц; любуюсь капельками пота – они блестят на твоём теле, как крошечные кусочки стекла или перламутра; слёзы сказочного морского ветра, который тебя породил). – Вот так, да, только чуть побыстрее… Хочешь шестьдесят девять?
Улыбаюсь – и волны несут меня дальше; ты бормочешь что-то ещё, и мы оба пытаемся одолеть словами беспощадный хаос симфонии; тщетная борьба. Не могу не целовать тебя.
– Хочу, но это…
– Отвлекает.
– Да.
– Всё равно. Иди сюда, хочу так.
Властно переворачиваешь меня, шлёпнув – как я люблю (но ты не знаешь, что я люблю; маленькая тайна, скрываемая дирижёром от скрипки, – или наоборот); жжёшь меня – и я кричу, увлекаемая на дно волнами и судорогами острого – до боли – блаженства. Волны давят на грудь, мешают дышать, мешают делать всё, что угодно, – только бы глотать и длить это безумное «сейчас», глотать и длить, разрываясь на искорки…
– Нравится?
Какой у тебя голос; снова хочу кричать.
– Да… Очень. Ты прекрасно это делаешь. Мне… – (Улыбаюсь, заранее зная, что следующая фраза будет нелепо-неуместной, что ты наверняка не поверишь – но не могу не сказать. Моё вечное неумение молчать, соблюдать меру, держать дистанцию; вечное неумение не тонуть, когда можно выплыть. Что, если я утону в тебе?). – Мне никто никогда это не делал так хорошо.
Усмехаешься – и я не вижу, но чувствую, как ты пренебрежительно дёргаешь плечом.
– Вроде же ничего сложного.
– Ничего, но… Айй! Наверное, некоторые слишком эгоисты.
– Возможно. Мм, какая же ты… Хочу, чтобы ты кончила.
Всё тот же матерно-возбуждённый комплимент тонет в бесстыдной искусности твоего языка, и я снова исхожу стонами, дрожа перед самой гранью; что за ней – бездна или огни?.. Жадно, чуть больно сжимаешь мне бёдра; кусаешься – чёрт возьми, ты восхитительно кусаешься, а это всегда было для меня важно; порхаешь и горишь так, будто в этом нет ничего странного, грешного и зазорного – так, что я едва могу удерживать темп; ещё чуть-чуть – и наш дуэт сорвётся в какофонию. Осознав это, ты вдруг прерываешься – и мягко валишь меня на спину, прижимаясь.
– Мы оба слишком пьяные для этого. Да?
– Да. Наверное.
– Какая же ты охуенная… – (Холодный блеск твоих глаз почти ослепляет, когда ты нависаешь надо мной). – Блин. Я точно с человеком говорю, а?!
Мягкое флиртующее мурлыканье – не больше; почему же мне так трудно дышать, почему так хочется целовать твои колени и молиться твоим ледяным морям?.. Может, всему виной Гейман – и его старые и новые боги?
– А с кем же? С ангелом? Или демоном?
Улыбаюсь, оглаживая контуры твоего лица – чтобы навсегда запомнить их пальцами, чтобы выучить наизусть твои образы и мотивы; с кем же говорю я сама? С призраком, вампиром; а может, и правда – с духом Гранд-Вавилона?..
Мы оба смеёмся, как парочка сумасшедших; как Джокер и Харли Квинн, познавшие новые формы преступлений и наказаний. Аллегро солёных поцелуев, укусов, твои пальцы у меня во рту – ты жадно смотришь, как я их облизываю, потом, не удержавшись, входишь сам; я дрожу от восторга – но всё равно быстро начинаю давиться; виновато выдавливаю:
– Не умею глубоко. И у тебя большой.
(И это безусловная правда).
– Ты не первая девушка, которая так говорит.
Тихо и кокетливо смеёшься; я с каким-то злым восхищением прижимаю тебя к себе; мы поедаем друг друга дальше – и, теряя голову, руки, сердце и твердь под ногами, я всё же застенчиво спрашиваю (прошу?):
– Ты меня?..
– Обязательно, – обещаешь ты, насмешливым эхом отзеркаливая мою недавнюю реплику.
Дверная ручка. О да.
Может, дверная ручка – это фаллический символ?
– Сейчас, погоди…
Бледные пальцы скользят от пота, дрожат от взволнованного перенапряжения; синий квадратный пакетик не сразу поддаётся тебе, и ты ругаешься вполголоса, пока я продолжаю свою грешную мессу, стоя перед тобой на коленях.
Мне нравится стоять на коленях перед тобой.
– Только я очень узенькая, и у меня давно не было… – шёпотом предупреждаю, когда ты неожиданно бережно – почти нежно – укладываешь меня так, как тебе удобно; так опытный генерал разумно и взвешенно расставляет войска перед боем. О возлюбленный мой, ты прекрасен и грозен…