– Почему?
– Ну… – (Он согнул ногу в колене – и тихонько застонал, прикусив губу. Что-то внутри неё застонало в унисон с его голосом). – Если мы и дальше будем общаться, ты ещё много раз о них услышишь.
Если.
Холодное, замогильное дыхание страха на миг коснулось её лица – и тут же сгинуло, поглощённое желанием. Боги и бесы Гранд-Вавилона, как он прекрасен сейчас – раскинувшись перед ней в своей изящной наготе, отдаваясь ей, готовясь вкусить нектар и амброзию в райских кущах. Сейчас она не станет думать о будущем; ни за что.
– А мне очень нравятся твои волосы, – хрипло прошептала она. Как же трудно подбирать слова от его жара и твёрдости, от его лёгких горячих бёдер поверх своих, от его рваного частого дыхания. – Такие… воздушные.
(Несмотря на избыток геля для укладки; эта суетная искусственность совсем не нужна такой красоте).
– Воздушные? – он усмехнулся – то ли польщённо, то ли стесняясь, – но уже секунду спустя они оба поняли, что сейчас не время обсуждать посторонние темы.
Да и вообще – что-либо обсуждать.
Жар наполнял стенки невидимого прозрачного шара, в который превратилась комната, – наполнял, чтобы они взорвались, чтобы время, земля и небо замерли в этом горячем взрыве, породив новую вселенную. Почувствовав, что у Алисы устаёт рука, Ноэль притянул её к себе – и впился губами; она закрыла глаза, проваливаясь в бездну, в ледяную темноту, полную зеркал, голубой воды и криков чаек, в запах пота и дыма, в тугое влажное сплетение танцующих языков…
Хочу съесть тебя.
Чья это мысль?..
– Не устала? Ничего, что я тебя эксплуатирую?
Какое стервозное, почти женственное кокетство. Алиса возобновила поцелуй, обречённо чувствуя, что от этой его женственности её почему-то уносит ещё отчаяннее.
– Это не эксплуатация.
– Мм, разве?..
– Мне нравится.
– Нравится это делать? – (Чуть удивлённо).
– Да. Очень.
Почему я не стесняюсь произносить это вслух?
Снова губы и язык – то мягко, то грубо, почти до укуса; они оба нырнули в холодно-жгучую бездну (Inferno или Paradiso?), в мелодию лихорадки, в пляску смерти над постелью неисцелимого. Он целовал её, не отрываясь – вдавив голову в подушку, сжимая шею до придушенности (и откуда столько сил в этом хрупком костистом теле?..), целовал, как хищник, терзающий обескровленную жертву, – всё время, до последней судороги, до тех пор, пока сладкая тёплая соль не покрыла их руки и его живот.
Потом – со стоном откинулся на подушку, тяжело дыша. Алиса вытянулась рядом – обессиленная не меньше него, слушая грохот пульса, купаясь в волнах отступающего безумия. Эпилог. Занавес.
Даже если бы она хотела – не смогла бы выйти на финальный поклон.
– Принести тебе салфеток? – машинально предложила она – и тут же прикусила язык. Салфетки всегда просил Луиджи. Проклятые рабские привычки.
– Не-а, я в душ схожу. Мм, как хорошо… – (Концовка фразы потонула в мурчащем зевке Ноэля. Разнеженно потянувшись, он опять собственнически подтащил Алису поближе к себе). – Это было офигенно.
– Да?
– Да.
Не удержавшись, она потянулась вперёд и поцеловала его – в смешное место, куда-то между виском и бровью. Нежное-нежное, белое место, с еле заметным пушком вокруг брови; Ноэль закрыл глаза, издав не то вздох, не то стон.
– Какой же кайф. Даже в душ идти лень… Но надо. – (Длинные пальцы в пятнышках скользнули по талии и голому бедру Алисы – вслед за бесцеремонными глазами. Она не знала, от чего больше покрылась мурашками – от взгляда или прикосновения. Глаза Ноэля сегодня были не такими, как вчера – ещё холоднее, зеркально-непроницаемее; хмельной пожар отступил, и прочесть их стало совсем невозможно. Что мерцает в них – послевкусие удовольствия или томная усталость? Или – подавляемое желание отодвинуться от неё, заставить её уйти – желание, зло диктуемое мужской природой после соития?). – Ты очень красивая. И очень нравишься мне.
– Спасибо, – хрипло выдавила Алиса, скрывая голодный трепет в голосе. Кто бы мог подумать вчера, что сегодня её будет переворачивать от таких простых слов – от, можно сказать, самых банальных слов в мире? От слов, которые, пожалуй, каждый любовник говорил каждой любовнице, – от древнего Рима до Парижа времён маркизы де Помпадур, от средневекового Китая до современного Нью-Йорка. Каждый и каждой – в такое утро, как у них. – Ты тоже мне очень нравишься.