Странно.
Когда Ноэль вернулся, Алиса уже сгребла мусор, оставшийся от их посиделок (не весь – весь было бы невозможно охватить беглой уборкой), в один пакет и расправляла скомканную простынь с котятами. Ноэль удивлённо нахмурился, потирая лоб; теперь от него сладко пахло тропиками – ананасовым гелем для душа.
– Да зачем ты убираешься? Не надо.
– Ну, подумала, раз я пока тут… – смущённо пробормотала Алиса. Ну вот, теперь он поймёт, что она цепляется за любой предлог остаться подольше; этого ещё не хватало. Пусть лучше думает, что у неё мания чистоты. – Навела ведь тебе бардак. Точнее, усилила.
– Ой, да брось, – безразлично отмахнулся Ноэль, падая на свой скрипучий офисный стул. Потёр глаза, покрытые красной сеточкой лопнувших сосудов; Алиса не удержалась:
– Тебе надо бы ещё поспать.
– Да, знаю. Что-то совсем мне фиговенько… – (Ноэль зевнул – но всё-таки, по вечному мальчишескому рефлексу, включил компьютер. Чуть помутневшие серебристо-голубые глаза остановились на ней). – Ты уже уходишь?
Вчера, в их горячечных метаниях, он твердил, что хочет пойти к Греческому мосту вместе с ней, что не хочет отпускать её ни на секунду… Он не помнит этого сегодня; ничего не осталось. Наваждение, лихорадка. Алиса вздохнула.
– Да. Мне, наверное, пора.
– Давай провожу. – (Он поднялся и прошёл в коридор; Алиса отчаянно надеялась, что он обнимет её по пути, – но он этого не сделал. Почему это так важно? Глупость). – Слушай, а что было в последний час вчера? Или в последние два?.. Я что-то вообще почти ничего не помню.
Алиса замерла, стараясь дышать. Неужели всё так банально? Неужели то летящее, затягивающее, порочно-прекрасное, что произошло между ними, – не больше, чем его пьяная блажь, и никак в нём не задержится?..
Удивляться, конечно, нечему. Сколько раз она восхищалась пьяными речами и порывами страсти Луиджи – а потом выясняла, что он начисто всё забыл. Отчего же каждый раз больно от этого глупого несоответствия – больно, как впервые?
Впрочем, Ноэль упоминал, что у него проблемы с памятью. Может, рано отчаиваться и всё дело в этом.
– Совсем-совсем не помнишь?
– Ну, так… – (Он пошевелил пальцами, улыбаясь краешком губ). – Урывками.
– Жаль, – сказала Алиса, пытаясь не вкладывать в это слово всю бурю своего разочарования. – Было как раз… самое интересное.
– Самое интересное? – повторил он, улыбаясь шире, – и наконец-то обнял её за плечи. Алиса зарылась лицом в его футболку, с упоением вдыхая аромат ананасов и бархатное тепло. – Я помню, что мы включили фильм с тем актёром, который Мориарти из «Шерлока». Что занимались любовью… А о чём говорили, почти не помню.
– Жаль, – снова сказала она – не зная, что ещё добавить. В его объятиях ей вообще не очень хотелось говорить.
– Ещё не помню – это же я начал к тебе приставать?
Какой божественно-мягкий голос; как упасть в тюк дорогой тонкой шерсти – или в ворох древних шелков. Или съесть ложечкой нежную молочную пенку из капучино. Алиса улыбнулась.
– Да. Когда мы сели рядом, ты обнял меня и стал гладить. И потом… потом всё случилось.
– Да? – пальцы Ноэля зарылись в её волосы. Как же прекрасно стоять вот так… От неуместного желания у Алисы вновь потянуло низ живота.
– Да.
– Мм… – (Тонкие пальцы на секунду замерли; нотка тревожного сомнения). – А мы же предохранялись?
– Да-да, – успокоила она.
Лучше не говорить, что она упоминала о своей крайне сомнительной способности иметь детей и о гормональных таблетках; сейчас для него это – явно лишний груз и лишняя информация. Вчера Ноэль тактично, но твёрдо настоял на подстраховке для их пожара – даже после того, как узнал, что Алиса в принципе не сможет забеременеть без долгой терапии. «Дело не в этом. Даже если бы я в тебя кончил, ты бы не забеременела, – сумбурными выдохами пролепетал он – в тот момент им было непросто вести серьёзные разговоры. Бесплодие? Вазэктомия?.. Алиса не стала уточнять. – Просто я ни за тебя, ни за себя не могу ручаться… Ну, понимаешь? Я не проверялся в последние два года. Извини, но у меня такое правило – я всегда предохраняюсь, если не знаю человека очень хорошо. А мы знакомы только несколько часов, так что…»
Алиса торопливо согласилась – у неё не было ни сил, ни желания спорить. Она жадно глотала заколдованный эльфийский пир, барахталась в переливах шёлково-белой, прохладно-зеркальной симфонии – и позволяла этой симфонии решать всё самой.