А может, и нет?
– Кушать не хочешь? – осведомился Ноэль после очередной минуты неловкого молчания. Алиса прислушалась к себе; кажется, она по-прежнему совсем не голодна. На таких адреналиновых волнах, наверное, несколько дней можно прожить без еды – питаясь только друг другом и лучами лихорадки.
– Вроде нет. А ты?
– И я нет. А мороженку будешь?
Она снова поразмыслила.
– Давай.
Брести рядом с ним по ночному Гранд-Вавилону было прекрасно – не хуже, чем выпившей; теперь Алиса была пьяна не вином, и это нравилось ей даже больше. Ноэль купил им обоим по простенькому мороженому-«трубочке»; «трубочка» не имела глазури, быстро таяла, и Алиса обречённо понимала, что наверняка перемазалась, как дикарь, раскрашенный перед ритуальным жертвоприношением. Но почему-то и это нравилось ей, а не досаждало. Вечерняя прохлада давно сменила жару; искристый свет фонарей вновь заливал улицу Революции – и они неспешно шли, то болтая ни о чём, то (в основном) молча. Возле супермаркета Ноэль вдруг решил, что хочет ещё и шоколадку; купил Твикс со вкусом солёной карамели, который Алиса ещё не пробовала, – и так соблазнительно захрустел печеньем внутри, что она не выдержала и попросила кусочек, хотя всегда настороженно относилась к новым вкусам сладостей. Консерватизм побеждён.
Как же мне хорошо с тобой, думала она, глядя на огни окон и устало мерцающие фары машин. Невероятно хорошо. Так не бывает.
Как жаль, что ты не чувствуешь того же. Не дышишь тем же ветром покоя и свободы – тем мигом совершенства, достигнутого на пике симфонии.
– Я сегодня дико скучный. Извини, – сказал Ноэль, когда они свернули на улицу Гофмана. Сказал, впрочем, без ноток искренней виноватости – всё так же прохладно. – Просто как-то совсем без настроения. Ничего не хочется, даже разговаривать. У меня после алкоголя часто такое.
– Да, понимаю. Один мой знакомый называет такое состояние «шугань», – Алиса улыбнулась, вспомнив меткое словечко Поля.
– Шугань?
– Ага. Вот эта «ватная» вялость с похмелья, мысли депрессивные… Правда, я понимаю.
– Ну, у меня ещё и в принципе такое… Я, типа, не особо могу контролировать своё настроение. То есть вот если мне уныло – то уныло на весь день, и всё тут! – (Ноэль издал сухой смешок. Ветер играл его растрёпанными прядями, виднеющимися из-под кепки). – Ты, можешь, конечно, как-то пытаться это изменить, но у тебя вряд ли что-то получится. И дело не в тебе.
Значит, он заметил её неуклюжие порывы шутить и подбирать темы. Алиса опустила глаза.
– Я обычно стараюсь в это не вмешиваться. Сама часто меланхолю – и, думаю, все имеют на это право… К некоторым лучше просто не лезть, когда они в таком состоянии. Чем больше лезешь, тем больше они грустят и раздражаются. Может быть, ты из таких людей.
Не «может быть», а наверняка. Её это слегка угнетало: Луиджи и Поль уже показали ей, как тяжело бывает с людьми настроения. Огонь, ветер, хвостатая молния; они часто поражают и очаровывают – но этих чар хватает ненадолго. Потом – гаснут, устают, впадают в апатию и эгоцентрично отталкивают тех, кто заботится о них; отталкивают – чтобы гоняться за наркоподпиткой из новых впечатлений. Алиса сжалась от странно-тревожного холодка в груди.
Ноэль хмыкнул с лёгким интересом.
– Неплохая у тебя позиция, надо сказать… Мудрая. Но даже не знаю, согласен я или нет. – (Он выбросил в урну обёртку из-под мороженого – и с задумчивой чувственностью облизал сладко-липкие кончики пальцев). – То есть я, типа, не против, чтобы меня пробовали расшевелить в таком состоянии – только вот реально ни у кого не выходит. Ни у девушек, ни у друзей. Ни у кого.
– Понятно, – подавленно сказала Алиса. – Ну, если даже у них не выходит – мне и подавно не стоит лезть, наверное.
Не прибедняйся. С другой стороны – это искренность.
Синяя неоновая вывеска бара «Четыре чертёнка», печально опустевшие на ночь полочки ларька с фруктами, та самая «неаполитанская» пиццерия, ниша в нежно-голубом доме с пекарней, где задремал бродячий кот… Изученная и полюбившаяся улица Гофмана неуклонно стремилась к отелю Алисы – а их разговор с Ноэлем топтался в паузах и не продолженных темах, холодных и вязких, как желе. После признания в своём дурном настроении Ноэль, казалось, стал ещё суше и отстранённее; Алиса по-прежнему любовалась его по-кошачьи бесшумными шагами, бледно-лунным профилем, пятнышками на тонких пальцах – но её счастливый покой всё больше уступал тоже счастливому – слегка истеричному – отчаянию.
Почему-то затронулась тема учёбы в университете. Алиса решилась рассказать о перипетиях со своей диссертацией – об отложенной защите, о новой версии текста, о том, как нелегко даются postgraduate courses[2] даже после магистратуры; Ноэль выслушал вежливо – но безо всякого интереса. Прохладно спросил: