Рыжик единственный из моей семьи выжил в долгом пути из-за Хребта: остальные братья и сестры так и не увидели берегов благословенного Обсидиана. Я скривила губы: благословенного! Вот мы его достигли – и что же? Дальше хода нет, тот берег надежно охраняют проклятые Волки; назад тоже нет возврата. Остается подыхать от голода здесь, в двух шагах от земли своей мечты: благодатной, обильной и доброй. Я обвела взглядом наше жилище. Мало кто из побережников строил себе жилье – вернее, мог построить. Норы, дупла, пещеры… Мы с Рыжиком выбрали укрытие под корнями огромного древнего дуба. Здесь можно было передвигаться, почти выпрямившись, а меховой полог надежно перекрывал доступ студеному ветру. Пара лежанок, выстеленных сухим мхом, очаг, несколько деревянных и глиняных плошек. Первый настоящий дом за много месяцев скитаний. Жаль, никто, кроме нас, ему не успел порадоваться…
Встревоженно подал голос Рыжик: кто-то приближался. Я схватила заостренный кол в одну руку, нож – в другую. Незваный гость остановился к пологу вплотную – тот шевельнулся, – и мы услышали знакомый голос, спрашивающий разрешения войти.
– Входи уже… Птица, – с досадой пригласила я. Не мог он прийти хотя бы вчера, до того, как я принесла еду!
С первого взгляда Птица напоминал человека, закутавшегося в коричневый бархатный плащ. Лишь когда он разводил руки, обнаруживалось, что это вовсе не плащ, а крылья-перепонки, как у белки-летяги, а руки – трехпалые лапы с острыми когтями. На длинных узких стопах тоже когти. А лицо – человеческое. Черными круглыми глазами он быстро оглядел нас, распахнул «плащ», обнажив коричневое меховое тело, и достал из нароста-кармана на животе несколько орехов. Молча протянул их на белой ладони.
– Спасибо, Птица, – скрепя сердце сказала я. – Отдохни, погрейся.
Гость уселся на лежанку и, сгорбившись, стал похожим на нахохлившегося под дождем ворона. Я демонстративно выбрала самую маленькую чашку, налила туда бульона без мяса и сыпанула ложку желудевой муки: пусть Птица явно пришел перекусить на дармовщинку, он хотя бы принес орехов из своих запасов. Пока Рыжик рассказывал Птице свои нехитрые новости, я грела руки над жиденьким огнем. Снаружи завывал ветер.
Всех побережников я делила на неопасных, опасных и очень опасных. Птица был из первых. Хотя в эту голодную зиму даже самые дружелюбные и безобидные были готовы закусить своими умершими соседями. А то и еще живыми.
Птица привычно гладил Рыжика по голове – тот, играясь, пытался прихватить руку гостя зубами. Сказал спокойно:
– Он знает, что ты ходишь за Реку.
Меня словно холодной водой окатили. Уточнять, кто такой он, не требовалось. Но как? Я ведь старалась быть такой осторожной! Обреченно ступая на толстый, темный, чисто выметенный поземкой лед Обсидиана, я не знала еще, что волчьи заклинания меня пропустят, – это было чем-то вроде попытки самоубийства… Лишь отчаянье и безысходность погнали меня на тот берег, прямо в пасть Волкам. Но теперь Волки казались куда как безобиднее…
Птица поднес миску к бледным губам, сделал последний глоток, наслаждаясь горячей похлебкой, пахнущей мясом, и добавил:
– Тебя за это не накажут. Но запомнят. Такое никому еще не удавалось.
Полог хлопнул за поздним гостем. Я в отчаянии сжала пальцами пульсирующие виски. Брат обнял меня, прижался лохматой головой, огорченно ткнулся холодным носом в щеку. Карие мальчишеские глаза встревоженно заглядывали мне в лицо.
– Ничего, – сказала я, успокаивая нас обоих. – Ничего. Может, все и обойдется. Давай спать.
Прислушиваясь к тихому дыханию Рыжика, я уже знала – ничего не обойдется. Потому что я – несчастье семьи, ее позор, выродок.
Проклятый оборотень.
* * *Бэрин почти засыпал, когда услышал произнесенное с мягкой насмешкой:
– Да ты никак влюбился?
Сон как рукой сняло. Он повернул голову: Натин, приподнявшись на локте, смотрела на него сверху. Пробивавшийся сквозь занавески свет факелов ярмарки позволял увидеть на лице женщины лукавую улыбку.
– Кто-то из наших девушек? Или ваша?
От растерянности он молчал слишком долго, чтобы соврать убедительно. Но Бэрин все же попробовал:
– С чего ты это взяла?
Женщина повела круглым плечом.
– Ты такой страстный, неутомимый, напористый… Словно пару месяцев ни с кем не любился. А ведь был у меня только на прошлой неделе! Уж точно на моем месте ты сейчас другую представлял! Не то чтобы я жаловалась, еще какая довольная! Просто любопытно – кто она? Ваша или наша?
И ваша. И наша. Но не моя. Он не думал, что так прозрачен: хорошо еще, не начал во время ласк называть женщину Интой… А вдруг и Фэрлин и сама Инта тоже что-то замечают?