Мужчины, который не сделал ей ничего плохого. Мужчины, спасшего чужого ребенка и поклявшегося сделать то же для нее самой.
Мужчины, виноватого перед ней лишь тем, что родился Волком…
У меня не было привычки плакать. С тех пор как погибла мать, я и не плакала вовсе: даже после Зихарда. Как будто – раз – и отрезало слезные протоки. Или высушило их навсегда.
Я и сейчас не плачу, нет. Это просто едкий дым, да, дым от очага щиплет глаза… Я поспешно вытерла глаза и нос. Теперь надо узнать, как можно исправить зло.
И можно ли вообще его исправить.
* * *Он нашел Гэвина на конюшне. Парень, скинув куртку, чистил своего коня, да так, что во все стороны летела зимняя шерсть и перхоть. Небольшого роста, горной сунганской породы жеребчик скалил зубы, пытаясь прихватить своего не на шутку разошедшегося хозяина – и Гэв тыкал ему кулаком в зубы, прикрикивал ломающимся баском.
Бэрин прислонился плечом к стене. Постоял, наблюдая – парень его заметил, но делал вид.
– Гэв…
– Стой смирно, кому сказал, ты, шерстяной мешок!
– Гэвин.
Парень зыркнул злобно.
– А. Что-то вы быстро управились! Или это я помешал?
– Мешать было нечему, Лисса просто меня осматривала…
Гэвин наклонился, поднимая щетку. Сказал глухо, в пол:
– И осталась осмотром довольна?
– …как лекарь.
– Ну да. И за это ты ей руки целовал!
Крыть нечем, признал он с кривой усмешкой. Постоял, глядя в напряженную спину Гэвина. Дать бы ему совет… да уж, ты-то сам просто везунчик в любовных делах!
– Гэв. Лисса не такая, как другие, с ней надо…
И сам задумался – что и как надо? Она до дрожи боится оборотней и сторонится людей. С удовольствием слушает рассказы Инты – и не отвечает на вопросы о себе. В полнолуние уходит с полной сумкой еды для своего брата… а брата ли? И – куда именно она все-таки уходит?
Гэвин продолжал двигать щеткой – но уже без прежнего пыла. Сказал звенящим голосом:
– Тебе что, других мало? Ты же их только пальцем помани…
– Гэв…
– Нет, тебе всех подавай!
– Ты не…
– И не говори мне, что я должен и чего не должен! – рявкнул Гэвин. С силой швырнул щетки в угол – конь даже шарахнулся в испуге – и пошел по проходу, сутулясь и сжимая кулаки. Бэрин смотрел ему вслед. Плохо дело. На его памяти парень впервые влюбился серьезно, и надо же было, чтоб в Лиссу…
С ней и так все не так.
Он сидел, греясь и жмурясь на солнце, точно кот. Под солнцем и весенним ветром показалось вдруг, что все не так уж мрачно и страшно, как представляет себе один юный оборотень. Да и другой, взрослый, оборотень – тоже. Надо действительно попробовать все эти Лиссины припарки. Хотя… он весело хмыкнул – он не отказался бы и от растираний!
Со ступеней к нему сбежала Найна. С забранными в хвост волосами, с открытой длинной белой шеей, она казалась сейчас очень юной и по-весеннему светящейся. Может, весна хотя бы ей принесет что-то новое и лучшее? Теперь они сидели вдвоем, молча, наслаждаясь мирным теплом, видом просыпавшейся земли…
– Ты уронил, – наклонившись, сестра подобрала у него из-под ног рукавицу. Бэрин глянул и захлопал ладонями по куртке: вторую то ли оставил в комнате, то ли потерял. Кажется, Лиссе придется-таки вновь заняться вязаньем… Он протянул руку и увидел, что сестра уставилась на рукавицу странным напряженным взглядом. Найна даже держала ее кончиками пальцев, на вытянутой руке, словно нечто отвратительно пахнущее. – Что это? Откуда она у тебя?
– Связала одна рукодельница…
– Именно тебе? Или ты купил по случаю?
– Я себе заказывал.
Найна повернула голову и поглядела на него с гневом:
– Тогда скажи-ка мне, братец, кто тебя так ненавидит?!
– Что?
– Пес, пес, пес! Да на рукавицы наложено заклятие!
– Заклятие? – Он все еще не понимал, и оттого сестра ярилась все сильнее.
Обычно бледное ее лицо покрылось гневным румянцем; губы сжимались, казалось, она каждое слово чуть не выплевывает:
– Порча, как говорят люди! Уж не от этого ли ты впервые в жизни свалился в лихорадке?
И со льдины. И… чуть не потерял руки.
Так вот чего испугалась эта рыжая… вовсе не того, что он рявкнул на нее – а что он вспомнил о рукавицах. Решила, он догадался.
Бэрин вырвал рукавицу у сестры и, скомкав в кулаке, поднялся. Найна вскочила тоже, готовая за него рвать и убивать.
– Ну?! Ты знаешь, кто это сделал?
– Я… сам, – сказал он, едва выговаривая слова – лицо просто судорогой свело. – Разберусь. Сам.