— Ну, мама… ты неподражаема!.. Десятки лет ты говоришь одно и то же… и никак не можешь себе представить, что человек, извини меня, своего молочного периода помнить не может… а потом уже не только родители, а и жизнь, деятельность создает людей. Пойми же, наконец, и не обижайся: у всех твоих детей жизни разные, и поэтому все мы разные, разные!
— Ты> забыла сказать, — присвистывая, вставил Иван Семенович, — что я на пятнадцать лет старше тебя, а мой жизненный опыт и мудрость…
— Да, да, Веруня, жизненный опыт и мудрость Ванечки… — повторила «фарфоровый лобик»… — и ты не смеешь…
— Я абсолютно смею сомневаться в этой «мудрости»! — с тем же звучным ироническим смехом отпарировала тетя Вера. — Не о том даже идет речь, что Ванечка заведовал подотделами и отделами в Центросоюзе — благо их много для перехода из одного в другой!.. Нет, дело совсем иное: ты всю жизнь, Иван, прожил, ничего, ровно ни-че-го не понимая!.. Еще подростком я только и слышала от тебя: «Этого я не принимаю!», «Не понимаю», «Не постигаю!», «С этим я не согласен!», «Этого я не заметил!» или: «Бог знает, что у нас делается», «Для кого это, для чего?» и, наконец… ха… ха… самое основное и решительно по любому поводу… даже смешно. Прошу, вот послушайте…
Тетя Вера вдруг резко изменила голос, и все услышали в нем знакомые, надменно-обидчивые нотки дяди Жана:
«О чем вы говорите? A-а… Огромный размах жилищного строительства… Где же это? A-а… Новые Черемушки? Грандиозно… Н-ну, знаете, для меня лично эта «грандиозность» не существует… ибо я лично этим новым жилищем не обеспечен!.. Не, не!»
— Ой, как похоже! — расхохоталась Галина и восторженно захлопала в ладоши. — Молодец, тетя Вера!.. Ты чудно имитируешь!
И тут же, не обращая внимания на исказившееся лицо Ивана Семеновича, Галина с озорным смехом спросила:
— А признайтесь, брат и сестрица, вы сегодня опять на чем-то сцепились. Похоже, по жилищному вопросу? Да?
— Ты угадала, Галя, — ответил спокойным басовитым голосом Александр Гаврилович Теплое, муж тети Веры. В обычной своей манере он кратко пересказал, как «сцепились» сегодня брат с сестрой.
Супруги Тепловы пробыли в своей геологической экспедиции более полугода. Вернувшись в Москву, они изумились, как изменился их микрорайон. Тетя Вера, по непосредственности своей натуры, говорила обо всем этом открыто, восторженно. Иван же Семенович, как известно, «гражданских восторгов» не выносил, а потому все сказанное его младшей сестрой было тут же высмеяно: ах, как же глупо и смешно восторгаться тем, что «тебя лично не обеспечивает» и так далее!
— Могу и снова повторить, — перебил Иван Семенович, недоуменно выпрямив массивный корпус. — Кстати, хватит с нас споров, Эльза, пора домой.
Пока Эльза вертелась перед зеркалом, охорашивая прическу, Иван Семенович, уже встав с кресла, продолжал свои обличения:
— Я, знаете ли, этим «восторгам» от одной только «гражданской сознательности» не верю и никогда не поверю!.. Вот если бы ты, моя сестрица, получила бы квартирку в одном из этих новых домов, вот тогда бы я поверил. А то, смотрите, пожалуйста, живут два геолога в старом коммунальном доме, некрасивом переулке… и умиляются…
— Попросту говоря… ханжат!.. Определенно, ханжат! — тонким голоском пропела Эльза.
— Уж вы-то, говоря попросту, по-русски, Елизавета Андреевна, меня ничем не проймете, — с задористой иронией усмехнулась Вера Семеновна и поиграла в воздухе маленькой, но сильной рукой, привыкшей к геологическому молотку. — А мы не только радуемся общему, — да, общему! — но мы еще и верим: придет время, и в каком-то микрорайоне Москвы мы тоже получим квартиру в новом доме… Вот и весь довод!
«А ведь действительно все они совершенно разные», — подтвердил про себя Петя и вновь этому изумился, как и бывало с ним за сковородинским столом.
Петя дома привык с детских лет слышать от матери, что он «во всем пошел в отца», — и при этом мать крепко прижимала сына к себе и смотрела на него печальносияющими глазами. А он в эти минуты чувствовал себя старше, и ему хотелось чем-то обязательно помочь матери, чтобы ее карие глаза смотрели веселее, но он тогда еще не знал, как это сделать. И вот пришло время, когда он знает, чем он может порадовать свою мать и как много, особенно теперь, значит для него ее понимание и нравственная поддержка.
А вот эта сковородинская мать, «фарфоровый лобик», сама похожая на уродливое, сморщенное дитя, — кому она может помочь, кого понять, кого взрастить? Разве только тяжеловесного дядю Жана. Этот старший ее сын, как не однажды насмехался Петр Семенович, с «хорошей и умной женой развелся и выбрал себе дуру и этим, представьте, счастлив»!.. Эти два брата просто чужие друг другу люди. И хотя Иван Семенович всего на три года старше брата, между ними будто пролегло несколько эпох — так они далеки друг от друга, хотя и встречаются за одним семейным столом!.. Петр Семенович — старый член партии, в двух войнах показал себя храбрецом, большой деятель советской техники, конечно, как с высокой вершины, может смотреть на своего старшего брата, тупого и ленивого брюзгу, который дожил до старости, ничего не понимая, как глухой или слепой. Росли рядом двое, а пошли в разные стороны. Одни держался ближе к «фарфоровому лобику», а другой рванулся к борьбе, к деятельности — и вот один — жалкий потребитель жизни, а другой — человек большого полета.