— Перестань, детка! — скорее смущенно, чем строго сказала ей Натэлла Георгиевна.
— Ах, мама… ну я же не могу… — виновато и смешливо ответила Галина. В ее подвижном прелестном лице сейчас каждая черточка буйно, весело играла и, казалось, еще ярче расцветала.
Но Петя, невольно любуясь ею, чувствовал странную и томительную боль за нее: в этом ее ребячливом непонимании людей, их дум и характеров было и что-то равнодушное, даже странно жестокое. Почему и как могло оно появиться? А вот хотя бы потому, что, похоже, никто Галину никогда не останавливал и не заставлял задумываться, и, например, фраза ее матери «перестань, детка!» — разве это те слова, которые заставят Галину действительно перестать и задуматься?
Пете вдруг вспомнились первые дни его сиротства, когда ему шел восьмой год. Они сидели с матерью у окна, тесно прижавшись к друг другу, словно придавленные страшной вестью. Петя чувствовал, как тихие, скупые слезы матери сливались с его детскими слезами. Голос матери был так тих, что только он один в целом мире мог его слышать и должен был помнить все до последнего слова. Да и немного их было, этих слов: маленький он еще, а и он может немало сделать, чтобы стать настоящим человеком. Он обещал «быть настоящим», хорошо учиться, не озорничать, не обижать тех, кто меньше и слабее его, читать хорошие книги и вообще все делать так, как делал отец… Вот как рано пришлось ему дать обещание, которое впору было выполнить и взрослому человеку.
«Милая, милая, — подумал Петя, снова безотчетно любуясь Галиной. — Если бы хоть одно серьезное трудное обещание довелось бы тебе выполнить, если бы надо было тебе собрать всю силу воли и сознания, ты тогда многое поняла бы и в людях и в самой себе… И как бы я старался во всем, во всем помогать тебе!»
Вдруг ему представилось, что прежде всего он, Петя Мельников, обязан заботиться и думать о счастье ее жизни. И эта любовь-забота показалась Пете такой же необходимой и слившейся с ним самим, как горячая кровь молодости, дыхание и биение сердца.
Вдруг, повернувшись к Пете и явно желая переменить тему разговора, Вера Семеновна спросила:
— Вы сегодня, Петя, что-то все задумываетесь… Вы чем-то озабочены?
— О-о!.. Что ты, тетя Вера! Совсем наоборот! — воскликнула Галина. — Я даже могу за него похвастаться!.. Вы еще не знаете, что недавно сам главный технолог статью написал в многотиражке — и прежде всего о нем, о Пете…
И она так нежно и торжествующе посмотрела на Петю, что его томительная боль вдруг прошла.
«Милая! Вспомнила! Заметила!» — умиленно подумал он, мгновенно забыв мелькнувшую было мысль, что не Галина, а Вера Семеновна заметила его задумчивость.
— Собственно говоря, главный технолог написал обо всей нашей «семерке»… — заговорил Петя, но Галина восторженно заспорила:
— Нет, нет… Он прежде всего о тебе говорил, о тебе!.. Я же своими глазами читала!.. Ну перестань же скромничать!.. Я так рада за тебя, а ты… ах, бессовестный! — И Галина так ласково заглянула ему в глаза, что Петя даже покаянно подумал:
«Я слишком много требую от нее… все-таки я старше ее почти на пять лет…»
— Вот как! Радуемся за вас, Петя! — поздравили супруги Тепловы, и разговор перешел было на темы «о сложном и всестороннем, но и радующем овладении человеком смолоду избранным им трудом», как определил муж тети Веры. Но у Галины настроение уже переломилось в другую сторону. Она отодвинула чашку и капризно сказала:
— Ах, как иногда оно мне надоедает, это слово: труд, труд… трудиться, трудный, трудности… Фу, даже выговаривать не хочется это… тру, тру!..
— Ну говори; работа, деятельность, созидание, творчество… Русский наш язык богат, сама знаешь, — добродушно посоветовал Петя.
— Тоже вот хорошие слова: деяние, творение — это, правда, несколько торжественно звучит, — сказала Вера Семеновна со своей серьезно-задорной улыбкой. — А то вот такие простые и ясные всем слова: наше дело, наше общее рабочее дело.!
— Но это опять все тот же труд, труд… и тр-руд-д! — И Галина вдруг, что-то вспомнив, произнесла в раздумье — Знаете, сегодня у нас в институте был забавный спор… Есть у нас в институте один парнишка, моложе всех. Шестнадцати лет закончил с медалью десятилетку, очень способный, просто все словно хватает на лету, но ему в голову иногда приходят самые неожиданные мысли. Вот сегодня он вдруг сказал, что загадает нам загадку. Какую? А вот: как выгоднее для духовного и всяческого развития будущих поколений — ориентировать их на дальнейший, может быть, даже сказочный расцвет человеческой деятельности при коммунизме или обещать им блаженство всяческих наслаждений, но… без труда?..