Красноармейцы связали веревки и, как в колодец, с трудом спустили в ущелье Мир-Мухамедова, потом меня, Вахида, Кравцова.
Одна лошадь погибла, остальные две упали в рыхлый снег и теперь стояли возле самой реки. Мешки послетали с них и лежали в разных местах. Я внимательно осмотрел стену ущелья. Кверху от самой подошвы горы до тропы шла ободранная, коричневато-красная, изрезанная трещинами с выпирающими выступами, карнизами, выемками скала. Поднять мешки при помощи веревок еще можно, а что делать с лошадьми? Как их отсюда вывести?
Мир-Мухамедов осматривал ссадины и раны коней:
— Как же теперь? Куда их?
— Ворон ловил, растяпа, — кричал Кравцов. — Теперь как хочешь поднимай, но чтобы кони были наверху!
Так и не решив, что делать с лошадьми, мы по одному взваливали на себя мешки и метров пятьсот с невероятными мучениями поднимались по обрыву. Первым с мешком лез я. Глянешь вверх — еще далеко. Вновь осторожно передвигаешь ноги. Поднимешь ногу на камень, а тела поднять не можешь. Отдохнешь — и снова вперед, пока не доберешься до того места, куда достает веревка. Привяжешь мешок, и красноармейцы поднимают его на тропу.
Когда все мешки оказались наверху, мы с Кравцовым и Мир-Мухамедовым стали думать, как вывести лошадей. Был один выход: по реке обогнуть нависшую над водой скалу. Но это был опасный путь. Река глубокая и бурная. Она гнала свои зеленоватые волны с такой бешеной быстротой, так била их о каменные пороги, что, попав туда, можно и не выбраться. А потом страшно было окунуться в ледяную воду — закоченеешь немедленно.
— Садись на лошадь и плыви, а я посмотрю, как это у тебя получится, — ворчал Кравцов. — Потом вернешься и вторую переправишь.
Мир-Мухамедов посмотрел на Кравцова расширенными зрачками, как на сумасшедшего. Но другого ничего нельзя было придумать, и он начал сталкивать коня в воду. Конь упрямился, фыркал, вставал на дыбы. Тогда я столкнул другую лошадь и вскочил на нее. То же самое удалось сделать и Мир-Мухамедову. Течение подхватило нас и понесло с огромной быстротой, швыряя из стороны в сторону, обдавая брызгами. Ноги были в воде, и казалось, что колени кто-то сдавливает, как клещами. Иногда лошади совсем уходили под воду, и нас с головой накрывало волнами. Но мы крепко держались за седла, зная, что, если слетишь с коня, погибнешь. Вот ущелье. Мы направляем туда коней, и нас выбрасывает на берег.
Отряхиваемся, выливаем из валенок воду и быстро ведем коней. Все на нас мокрое. Холод прожигает до костей. Коченеет тело. Как мы ни пытаемся согреться быстрой ходьбой, ничего не помогает. К нам бегут красноармейцы. Терпения нет. И мы тут же, на снегу, сбрасываем мокрую одежду. Бойцы нам суют свои брюки, валенки, портянки, шубы — еще теплые. Но и это не спасает от холода. Тогда одни начинают растирать нас снегом, другие разжигают костер. Обогреваемся, сушим одежду. Наступает успокоение.
— Вот мы и опять победили, — говорит радостно Кравцов.
Показалась знакомая двуглавая вершина перевала. Я всю дорогу думал, как мы с вьюками переберемся через это опасное место.
— Надо развьючивать караван и все мешки переносить на плечах, — предложил я.
— Развьючивать коней! — подал команду Кравцов. Он первым взвалил на спину белый мешок и, чуть наклонившись, двинулся вперед. На опасных местах он придерживался рукою за скалу. Совсем согнулся под мешком маленький коренастый Мир-Мухамедов. Положив на плечо мешок, ровно и легко шел Айдар.
Росла гора мешков за выступом. Прищепа, Айдар, Вахид и Мир-Мухамедов на той стороне вьючили коней.
На третий день мы ехали уже по участку нашей заставы. Радостное волнение светилось в глазах людей — людей, исполнивших свой долг. Показалась белая Рынская долина, наискось пересеченная пунктиром тропы. На пригорке приветливо поглядывали на нас три домика заставы. Праздничными показались припорошенные снегом квадраты кибиток Рына, щедро залитых веселыми лучами солнца.
— Здравствуй, Рын! Как ты живешь тут, наш страдалец? — кричал неугомонный Кравцов.
Нас заметили. Около заставы появился красноармеец, потом высыпал на пригорок весь личный состав. И кишлак ожил. Дети, старики, женщины машут руками, что-то кричат. Кто-то из кишлака бежит через снежное поле. Я узнаю Савсан. Смотрю на Айдара. Его глаза сияют. Он машет рукой и, не выдержав, пускает коня в галоп навстречу девушке. И я думаю о том, что настоящая любовь сильнее всего на свете. Это она, любовь, заставила наконец Айдара понять, что теперь, в новое и светлое время, женщина живет не только для того, чтобы, как это бывало прежде, прислуживать мужу, забитая, робкая. А может быть, не только любовь к Савсан победила в Айдаре упрямство и вбитые в него кнутом Султанбека привычки?