- Доволен, щ-щенок? Я позабочусь, чтобы ты не вышел отсюда.
Йохан хмыкнул. Он положил Вяземского на каменный пол и с наслаждением выпрямился, потирая поясницу. В камере было темно, и только под каменным сводом потолка ослепительным светом сияла узкая щель, в которую задувал ветер, да из-под двери сочился слабый свет от факела в переходе.
- Кажется, у меня гости, - сипло восхитился кто-то в темноте. – А я уже охрип петь песни блохам и клопам.
Герхард фыркнул в ответ. Йохан взглянул на говорившего, но в темноте ничего нельзя было разобрать.
Заскрежетала железная дверца, и бледный свет из мелкого оконца под потолком озарил камеру.
- Удобств тут нет, знаете ли, - продолжил сиплый голос. – Только поганое ведро и раз в день приносят поесть. Однако если мой благодетель пришлет мне еды, как обычно, мы устроим пирушку в честь нашей встречи! Можно распевать студенческие песни, плясать, сколько хватит места, играть в шарады… Еще бы красивую бабенку сюда, и было бы совсем прекрасно. Помните, как у Горация? Или у Катулла? Что-то о смерти, что нас заберет, потому надо порадоваться? Он прав, кем бы ни был! Ба! Фризендорф, ты ли это?
Из темноты показалось заросшее бородой лицо, и Йохан с трудом узнал в нем англичанина. Уивер широко распахнул руки, чтобы заключить его в объятия, но случайно наступил на князя и остановился.
- А кто у нас тут? – живо спросил он. – Что за хладный труп сюда принесли? Кстати, от него пахнет водкой… Волшебный запах свободы!
Господин Уивер все-таки крепко обнял Йохана, словно тот был его давно пропавшим братом и долго не отпускал, словно боялся, что тот уйдет.
- Значит, еды нам не пришлют, - весело заметил Честер. – Что ж, один солдат рассказывал мне, что можно поджаривать вшей на ложке и выходит очень питательно. Одна беда – огня здесь нет. А это что за унылая рожа? – он ткнул в Герхарда. – Я вас точно где-то видел.
- Я бы предпочел с вами никогда не встречаться, - ответил тот и сел на кучу перепревшей соломы.
- Это слуга баронессы Катоне, - говорить Йохану не хотелось. – Грабитель, вор и негодяй. А стоите вы, господин Шутник, на приехавшем сюда князе Вяземском – тоже шантажист, фальшивомонетчик и самозванец.
- Какая чудесная компания! А вы, Фризендорф? Дайте догадаюсь – наверное, вы делаете поддельные документы? Или грабите по ночам кареты? В чем вас обвиняют?
- Он – бродяга и самозванец, - вставил Герхард. – Болван и болтун!
- Долгая история, - ушел от ответа Йохан, но не выдержал и взглянул на Цепного Пса. – Во всяком случае, я не вламываюсь в чужие дома через окна, чтобы потом бежать, поджав хвост и потеряв шляпу.
Герхард долго молчал, и Уивер открыл рот, с интересом посматривая на него. Цепной Пес встал. Его взгляд не сулил ничего хорошего.
- Так это был ты… - проговорил он. – Трижды болван!
Он неожиданно ударил Йохана кулаком под дых, но тот шарахнулся в сторону и бросился на Цепного Пса. Они крепко сцепились в темноте и дрались молча, исступленно, не желая давать друг другу спуску.
- Эй, кто-нибудь! – Уивер прижался к двери и забарабанил в нее кулаками и пяткой. - Мои любезные друзья сейчас убьют друг друга и затопчут третьего! Что я буду делать с тремя трупами?
- Отмечать с ними Рождество, - донесся издалека ответ, и дружный хохот отразился от стен.
- Передай им, что калекам в тюрьме хуже, чем здоровым, - добавил кто-то, когда взрыв смеха стих.
Йохан подмял Цепного Пса под себя, и противник обмяк, словно потерял волю к сопротивлению. Во взгляде его читалась ненависть, а тонкие губы можно было разжать разве только ножом.
- Прекрати, Фризендорф. Ты убьешь старика! - Уивер придержал его кулак, и Лисица проглотил подступившую к горлу ненависть. Англичанин был так слаб, что он свалил бы и его, но велика ли честь избивать иссохшего от голода? Йохан встал на четвереньки и отполз в сторону. Голова раскалывалась, будто кто-то проткнул ее раскаленной кочергой, из носа шла кровь, и приходилось то и дело стирать ее ладонью и обрывком манжета. В спину поддувало: камзол явно треснул по шву, манжеты на рубахе оторвались во время драки, но и противник выглядел не лучшим образом.
Герхард кое-как поднялся, разминая руку, и сел на прежнее место. Он ничего не говорил, лишь с неприязнью смотрел на Йохана.