Ответить Йохан не успел; за ним пришли, чтобы вести на допрос.
Снаружи было теплей, и запах свежей земли и талого снега пробивался даже сюда, за каменные стены замка, полностью перебив аромат ржавого железа и пота. Ни капитан, ни Мароци не явились на дознание, и Йохана встретил озабоченный палач и его помощники. Дыбу они собирали долго, уныло ругая инструкции, предписывавшие использовать только специальный инвентарь для пыток, потому что никак не могли найти нужный крюк; долго расковывали Лисице кандалы. Йохан глядел на них с отстраненным интересом: если забыть, зачем им дыба, то суета казалась даже забавной. Он знал, что не выдержит этой пытки, и палач это знал, многозначительно поглядывая на его руку, потому-то наверняка и выбрал именно ее. На столе лежал приказ с размашистой подписью графа Бабенберга, и Йохан догадался, что, должно быть, столь спорое дознание проходит по личному приказу графа.
Лисица не противился, пока ему связывали руки за спиной особым узлом, не шевелился, пока цепляли крюк. Палач быстро оттарабанил положенное вступление и равнодушно спросил, считает ли человек по имени Йохан фон Фризендорф себя виновным. Йохан бесшабашно мотнул головой, и помощники, перекрестившись, взялись за колесо. В глазах потемнело от боли, когда Лисицу приподняло над полом, и руки чуть не вышли из суставов. Его опустили, и палач скучно зачитал пункты обвинения – и Йохан затряс головой: нет, нет и нет, ничего не делал, не намеревался, почитал закон. Во рту стоял привкус железа, он прокусил себе губу. Боль в плечах затаилась.
Палач вздернул его дважды, всякий раз увеличивая время пытки, и запястья, и плечи горели огнем. Милостивая императрица позаботилась о том, чтобы верхняя веревка не соскользнула и не драла кожу, но попробовала бы она свою пытку сама!
На третий раз, пока Йохан болтался на дыбе, уже не думая от боли ни о чем, и только повторяя вечное «нет» даже на вопрос, как его зовут, дверь пыточной отворилась, и палач со слабым любопытством обернулся к вошедшему.
- Отпустите этого человека! – послышался знакомый и веселый голос с английским акцентом. – Нет такого закона, чтобы пытать благородного иноземца.
- У меня есть приказ! – возмутился палач. Слова Уивера на него не подействовали, и он скрестил руки на груди.
- А у него есть документы, - воскликнул англичанин, и под носом у палача оказалась стопка бумаг. Йохан жмурился от боли.
- Плевал я на его документы, - уже не так уверенно сказал палач. – Мне дело надо делать. За него платят. Господин граф будут недовольны.
- Я уже был у вашего графа Как-Мне-Все-Осточертело, - заявил Честер. «Его не так зовут», - застенчиво пробасил один из помощников, и Уивер бросил в ту сторону уничижительный взгляд. Он вытащил еще одно письмо и положил его поверх стопки. Палач вцепился в него, как пес в кость, жадно всматриваясь в текст.
- Ну хорошо, - наконец сказал он. – Тут написано, что пытки можно прекратить. Но тут нигде не написано, что я должен его отпустить. Вдруг это письмо поддельное?
Пока они пререкались, Йохан застонал, не в силах выдержать муки, и Честер, оставив бумаги в руках у палача, подскочил к колесу и самолично повернул его. Застенчивый бас в полосатых моряцких штанах попятился и споткнулся о гирю у стены.
- Что вы стоите? – спросил у помощников Уивер. – Освобождайте моего друга!
Руки у Лисицы задеревенели, и каждое движение плечами вызывало боль. Он молчал, не в силах найти слов благодарности.
- Я думал, ты уехал, - кое-как процедил он наконец. Его освободили от веревок, и Йохан поморщился.
- Я уезжал. По срочным делам, - охотно подтвердил Уивер и подмигнул Лисице. – Но как я мог тебя оставить и не вернуться?
«Большинство из тех, кого я знал, поступили бы так с легкой душой», - подумал Йохан, но вслух ничего не сказал. Честер помог ему встать и опять повернулся к палачу.
- Безрассудство пытать знатных людей, - наставительно сказал он, и Йохан взглянул на него. Откуда он достал документы? И что за документы там были?
- Знаю, - палач прочистил нос пальцами и почесал подбородок. Он с отвращением смотрел на документы, словно желал им сгинуть прочь, а затем неумело поклонился – не пристало палачу гнуть спину даже перед господами; топор да петля рассудят все и поставят точку в приговоре. – Но господин барон все равно проследует в тюрьму. У меня дети малые, - совсем другим тоном добавил он. – Отпущу вас, а меня с хлебного места попрут, а в этой глуши попробуй найди другую службу, чтобы платили хорошо, да еду приносили.
- Господину барону все равно на ваше место, - отрезал Честер. – Раньше надо было думать. Отдайте бумаги, живо!