- … и теперь мы пришли, и я с трепетом жду вашего мудрейшего решения, тетушка, - льстиво закончила София и опустилась к ногам госпожи фон Бокк. Та тяжело вздохнула, но посмотрела на Диджле уже благосклонней.
- Что ж, окончательное решение должен принять господин фон Бокк. Я могу только по-христиански позаботиться о том, чтобы спаситель моей племянницы ни в чем не нуждался.
Диджле смутно понимал, о чем идет речь; в голове у него было пусто от усталости. Старая женщина, вовсе не похожая ни на одну из старух его земли, опасалась его. Он ее не винил, но все-таки предпочел бы, чтобы его покормили не только разговорами и оставили на сегодня в покое.
В зал неслышно вошел лакей, и госпожа фон Бокк приказала ему позаботиться и принять спасителя баронессы, как гостя: приготовить ему постель в одной из комнат на втором этаже, принести ему ужин и погреть воды в бадье для мытья. Легкий смешок – тень его – прошел среди служанок, и София кинула на них неодобрительный взгляд. Диджле не понял, что они нашли смешного в словах хозяйки, приложил руку ко лбу и низко поклонился.
- Моя надежда – найти приют в этой земле, - он недоуменно посмотрел на Софию, которая прикрыла рот рукой. Ее плечи тряслись, будто она плакала. Неужели он опять сказал что-то не то? – Пусть в твоем доме живут счастье и деньги, женщина.
Его проводили на большую закопченную кухню, и слуга, под чье попечение он попал, поставил на стол глубокую тарелку с жарким, из которого столбом торчала ложка, показал жестом, чтобы Диджле не стеснялся приступить к еде, и отвернулся поставить котел на огонь. Диджле растерянно огляделся: на каменном полу не лежало ни ковра, ни циновки. Разочарованный, он переставил тарелку на пол и уселся рядом. Первым делом Диджле облизал ложку, искренне недоумевая, зачем она здесь, и отложил ее в сторону, чтобы переворошить пальцами овощи и редкие кусочки мяса. Мясо тоже было каким-то странным, и на всякий случай он выловил его из тарелки – вдруг это свинина? По закону стоило бы выкинуть всю пищу, если ее касалась мертвая плоть нечистого животного, но так хотелось есть, что Диджле виновато попросил у Аллаха прощения и принялся за овощи. Странно, но слуга не подал ему ни лепешек, ни скатерти, о которую можно было бы вытереть руки; об омовении пальцев Диджле даже и не мечтал – о чистоте в этих краях, кажется, знали лишь понаслышке.
Тарелку он опустошил быстро, и еда казалась пищей райских садов, пусть и приготовлена людьми неверными. Чтобы не пропадала подливка, он провел пальцем по дну, тщательно собирая остатки, и только когда над его головой раздался сдавленный возглас, отвлекся от своего занятия. Слуга стоял рядом с ним, прижимая к груди кружку, и с расширенными от возмущения глазами тыкал пальцем в мясо, разложенное на полу.
- Харам, - застенчиво пояснил ему Диджле. Ему было неприятно, что бритый старик так волнуется из-за него. – Нельзя есть.
- Да! Нельзя!
Слуга схватил его за рукав и заставил подняться, чтобы подвести к столу и показать на лавку.
- Сидеть здесь, - велел он. – Пол – нет! Разбрасывать мясо – нет!
Диджле уныло кивнул. Европейские обычаи ему не нравились, но возражать он все-таки не стал; в чужом доме хозяевам надо платить уважением. Кое-как он устроился на лавке, почувствовав себя курицей на жердочке, и вопросительно взглянул на морщинистое лицо слуги. Тот поставил перед ним кружку, но внутри плескалось вино, и Диджле отодвинул ее в сторону, стараясь не касаться жирными пальцами.
- Харам, - твердо сказал он. – Нельзя пить. И руки.
Из слуги ручьем полилась возмущенная немецкая речь, в которой чересчур часто повторялось слово «нельзя». Он бросил Диджле засаленное полотенце для рук и ядовито осведомился о чем-то – два слова осман понял ясно: «хотеть» и «кофе». Диджле просиял и закивал головой, брезгливо вытирая ладони о грязную ткань.
- Да! Кофе. Я могу варить его сам собой, - радостно сказал он, но слуга вовсе не разделил его восторга и резко ответил что-то неприятное. Он отобрал у него кружку и зачерпнул теплой воды из котелка на огне; видимо, это был единственный напиток, кроме вина, который признавали эти дикари.