- Дикая земля, - проворчал Диджле.
- Я тебе верю, - Лисица ответил на его невысказанный вопрос, и от смущения и счастья осман залился краской до кончика хрящеватого носа. – Лгать ты не приучен.
Он взглянул на Диджле, который ждал его решения. Лисице было почему-то неуютно и непривычно думать, что теперь на нем лежит ответственность не только за себя, но и за этого османа. Отпусти его одного, и его закрутит, унесет потоком чужих законов и правил, в котором он рано или поздно утонет.
- Скажи-ка, - Лисица поправил голенище у одного из сапог с деньгами, - а пошел бы ты служить ко мне?
- Ты беден, как я, - возразил Диджле, но румянец на его щеках поблек. – Но ты мне названный брат. Я сделаю для тебя, что скажешь.
- Не так уж я и беден сегодня.
Диджле с сомнением бросил взгляд на босые ноги Лисицы, но ничего не сказал. Лисица насмешливо покачал головой.
- Говорят, что опасно встречать по одежке. Один заносчивый человек так прогнал от своих дверей святого, потому что не узнал его в рубище.
- Любого молящего гнать нельзя, - горячо возразил осман, почувствовав себя в родной стихии. – Сердце должно быть милосердным.
- А раз так, то пошли. Я устрою тебя переночевать, - про себя Лисица подумал, что легче это сказать, чем сделать, - а с утра нам верно придется отправиться в путь.
Диджле кивнул, и Лисицу кольнуло разочарование от его безмолвного согласия.
- Мы уедем ненадолго, - добавил он тихо. - Через неделю вернемся сюда, но на этот раз уже с именем, деньгами и в ином виде.
- Это самозванство? – осман подозрительно взглянул на него.
- Ничуть. Я вернусь под своим настоящим именем и одетым, как подобает. Тебе все-таки придется лишиться своих живописных лохмотьев и бороды, но зато можешь молиться и говорить на своем языке, сколько влезет.
- Не понимаю, - проворчал Диджле, и по его лицу было видно, что он не на шутку расстроен предстоящими переменами. – Ты мог приезжать достойным человеком раньше. Честному не надо зваться чужими именами.
- Долгая история, - Лисица взвалил на плечо сапоги. – Я позже ее тебе расскажу.
Глава 16
Он привел османа в дом отца Анны-Марии, когда вся семья садилась ужинать. Хозяин чуть не подавился кашей, когда увидел Диджле, но тот столь почтительно поклонился, что невольно расположил его к себе. Османа накормили теми же кушаньями, что подали к общему столу, но, к удовольствию обеих сторон, подали ему отдельно, на кухне. Во время молитвы мысли Лисицы были далеко от благодарственных слов, обращенных к Богу; он размышлял о будущих делах и отчего-то невольно тревожился, хотя, казалось бы, сотню раз ему приходилось уходить из обжитых мест, чтобы никогда не возвращаться. Одновременно он думал и о минувшем, и в душе творилась сумятица – будто неожиданно пришлось взглянуть в зеркало, но вместо собственного отражения в нем появилось нечто иное.
Тяжелый запах свечи из животного жира повис над столом, и к нему примешивался прогорклый аромат подгоревшего лука. Сегодня разговорчивостью не отличался и сам господин Дом, и ужин прошел в полном молчании. Анна-Мария нарочно не глядела в сторону Лисицы, и по ее беспокойно поджатым губам и ускользающему взгляду он понял, что она-то, в отличие от отца, к слухам об османе прислушивалась и теперь пыталась догадаться, откуда Лисица его знает. После того, как тарелки опустели, хозяин серьезно поблагодарил Господа еще раз за дневную пищу и ушел наверх, чтобы написать перед сном нужные письма, пригрозив, что завтра ему нужно будет поговорить с Иоганном о важных вещах. При слове «завтра» Анна-Мария вздрогнула, точно одержимая дурными предчувствиями, и быстро принялась собирать грязную посуду, чтобы замочить ее на ночь.
Диджле постелили на кухне, но осман обрадовался и этим растопил сердце суровой хозяйки. На ломаном немецком он сказал, что привык спать на полу, и европейская кровать для него – мука. Анна-Мария так внимательно его слушала, что он невольно разговорился и, кажется, вызвал у девицы сочувствие злоключениями, выпавшими на его долю. Их разговор Лисица слушать не стал – перед сном ему надо было еще принести воды на утро и проверить: все ли в лавке убрано и заперто. В полутьме лавки ему нравилось: иной раз пискнет и зашуршит мышь, из темноты к ногам прыгнет кот-крысолов, от образцов тканей, тщательно вклеенных в книгу, приятно пахнет новизной и одновременно слежавшейся бумагой. От фонаря на пол падали причудливые тени, и именно здесь, ночью, в чулане среди безмолвных тканей, они часто любили друг друга с дочерью хозяина.