- Но, господин, - неуверенно спросил Диджле. Он был так подавлен приказным тоном, что даже не заметил, как начал обращаться к названному брату, как того требовала служба. – Я побрит. Разве меня узнают?
- Лучше предусмотреть все, - отозвался Йохан, не отрываясь от своего списка. – Иной раз люди бывают чересчур внимательны к мелочам. Тем более, нам наверняка придется появляться в доме твоих бывших хозяев, и мне бы не хотелось, чтобы случился какой-то конфуз. Мне нужно всего лишь вытребовать свой долг, и не думаю, что это затянется. Так что не беспокойся, вряд ли твой маскарад надолго. Потом мы уедем на запад.
«Конфуз» звучало похоже на «конфекты», но смысл был полностью противоположен, и Диджле уставился на носки своих сношенных туфель. Дальше на запад! А если там еще хуже?
- А дочь хозяина? – спросил он.
- Что дочь хозяина?
- Вы заберете ее? Покажетесь в новом наряде? – Диджле не успел договорить, как понял, что этот вопрос задавать не стоило. Йохан ответил не сразу, будто бы поглощенный записями.
- Нет, не покажусь, - наконец сказал он. – Чем меньше людей будет знать, что Лисица и барон фон Фризендорф одно лицо, так тем лучше. Я вернусь к ней. Когда все будет закончено.
Неприятный разговор прервался появлением серьезного портного с двумя помощниками, и в комнате сразу стало тесно: от громкой речи, образцов тканей, появившихся словно бы ниоткуда, журналов с греховными картинками, изображавших людей в неестественных позах и странных одеждах. Диджле встал в угол и с интересом глядел, как портной величественно и чуть в нос расписывает Йохану его будущее платье, а названный брат либо соглашается, либо отвергает его планы. Незаметно для себя Диджле задремал от тепла, стоя, как лошадь, и проснулся только тогда, когда комната опустела.
Дела, как и говорил Йохан, заняли несколько дней. Свободного времени было мало, потому что деятельная натура названного брата не терпела времени, потраченного впустую, и если Диджле не был занят работой, то ему приходилось учиться читать и говорить и по-немецки. Книгу, написанную неведомым автором, который представлялся осману ехидным седовласым стариком, иной раз хотелось выкинуть в окно, но он смирялся, повторяя про себя, что Аллах лучше знает, что хорошо, а что нет. Денег Йохан потратил немало, но ничуть не переживал по этому поводу, и теперь ни он, ни сам Диджле не напоминали тех оборванцев, что явились в город, сидя на копне сена. О карете назад, в Фэгэраш, Йохан уговорился заранее, но владелец местной станции был весьма удивлен, поскольку, по его словам, редко кто из путешественников заезжал на самый край Военной Границы.
Вещей прибавилось настолько, что вдобавок пришлось купить дорожный сундук, и Диджле тщательно упаковал в него запасную одежду, старые пожитки и скромные съестные припасы. К европейской одежде осман начал потихоньку привыкать, но под белым пудреным париком из конского волоса у него чесалась стриженая голова, и Йохан разрешил не носить ему парик на людях.
В день отъезда то и дело начинал крапать дождь, и Диджле послушно стоял с сундуком на плечах за названным братом, пока тот окончательно расплачивался с деланно кротким, как овечка, хозяином. Тот всячески желал доброго пути и чуть ли не пластался на столе, пытаясь всунуть пожелтевшую бумажку со своим именем и адресом дома в ладонь Йохану. Подобные плотные бумажки Диджле уже не раз встречались во всевозможных дорогих лавках, и в каждой коробке с обувью или шляпой обязательно заваливались одна или две. Как потом пояснил названный брат, наклоняя голову в черной треугольной шляпе с белым кантом из страусиного пера, таким образом лавочники напоминали о себе знатным людям: на карточке всегда был написан род занятий, имя и адрес, чтобы можно было вернуться и заказать понравившуюся вещь еще раз. Или, задумчиво добавил Йохан, набить лавочнику лицо, если то, что он продал, оказалось плохого качества.
Карета была уже подана, и в ней сидел один-единственный путник. Казалось, он дремал, но стоило только приоткрыть дверцу и войти внутрь, как он выпрямился и обжег Йохана любопытным взглядом. Глаза у него были темными, со смешинкой, и на худом длинном лице то и дело появлялась улыбка. Незнакомец зевал, прикрывая рот, и Диджле мог поклясться, что чуть выше плотно намотанного платка на шее у него виднелся след краски для женских губ.