Как только карета тронулась, дождь снаружи полил сильней, и в тесном полумраке стало неожиданно тепло и уютно. Йохан предложил случайному попутчику угоститься табаком, и тот сразу оживился, запустив в табакерку узкие белые пальцы.
- Ваш слуга так на меня глядит, добрый господин, - заметил он непринужденно, втянув понюшку табака. В голосе у него звучал сильный акцент. - Как мартышка-попрошайка.
Йохан резко, с щелчком закрыл костяную табакерку и выпрямился.
- Простите?
Диджле нахмурился и отвел глаза от следа женских губ. Он не понял, с кем его сравнили, но почувствовал, как названный брат напрягся.
- Я имел в виду обезьянку, - пояснил незнакомец. Улыбка его постепенно таяла. – Знаете, бывают такие, ученые.
- Вы сравнили моего слугу с ученой мартышкой? – переспросил Йохан, не сводя глаз с попутчика.
- Если вы плохо слышите, то я в этом не виноват, - с досадой отозвался тот. Он ничуть не смутился своей грубости. Йохан спрятал табакерку в карман и скрестил руки на груди.
- Теперь вы решили перейти на меня? Какая честь! Я вынужден потребовать у вас извинений.
- За что? Я лишь пошутил.
- Ваши шутки достаточно оскорбительны, - Йохан окинул его с головы до ног. Что за птица залетела к ним в карету? – Если в ваших краях привыкли так беседовать, это не значит, что везде будут рады подобному обращению.
- Вам и не снились мои великолепные края! - с апломбом заявил незнакомец. – Если вы закостенели, как старый сухарь, то вам, мистер, следовало бы подумать над собственным чувством юмора.
- Значит, извиняться вы не желаете?
- Не вижу надобности.
- Тогда я требую сатисфакции. Прямо сейчас.
- В карете? – незнакомец все еще пытался шутить, но Йохан ответил ему совершенно серьезно:
- Отчего же? Мы остановимся. Пустая дорога. Нам никто не помешает.
- Это смешно и глупо, мистер, - совсем без улыбки заметил попутчик.
- Вы же любите посмеяться. У вас будет замечательный повод насмеяться вперед и больше не делать подобных вещей.
Диджле предостерегающе дотронулся до рукава камзола Йохана, и Йохан взглянул на османа, наткнувшись на его обеспокоенный взгляд. Он вскинул подбородок, обернулся и сильно стукнул в каретную стену, за которой сидел кучер, тот послушно натянул поводья, и старая карета заскрипела, останавливаясь.
- Выходите, - велел Йохан незнакомцу.
Путник фыркнул, но послушался, выказывая своим видом, что он участвует в подобной глупости только из снисхождения.
- Сиди здесь. И если кучер поедет, вели ему остановиться.
Диджле кивнул. Он по-прежнему хмурился, но теперь его смуглое безбородое лицо приобрело мальчишески-обиженное выражение, совсем не напоминавшее лицо того мрачного и тощего османского воина, которого Йохан вытащил из разбойничьей пещеры.
Йохан спрыгнул с подножки, сжимая шпагу в руках. Незнакомец уже стоял за каретой у обочины тракта и прислушивался к шороху дождя в лесу, где среди деревьев пела какая-то птаха. При сереньком дневном свете было видно, что он загорел, как будто большую часть своей жизни провел в жарких краях. Загар его был вовсе не того рода, как у влахов или сербов, вынужденных заниматься хозяйством под палящим солнцем.
- Поразительно, - заявил попутчик, оборачиваясь к Йохану, словно и не было никакого вызова на дуэль. – Редкая птица поет в дождь, вы не находите?
Йохан приподнял бровь. На языке вертелась саркастичная фраза, но сказать ее он не успел. Лошади неожиданно тронулись, и карета, все ускоряясь, покатила по накатанной колее, оставляя за собой глубокие следы копыт и колес, в которых немедленно начала собираться вода.
- Что за шутки? – Йохан сделал несколько шагов следом за ней, не в силах поверить, что карета уезжает без них, и незнакомец наставительно поднял палец.
- Между прочим, мартышек тоже нельзя оставлять без присмотра, - сказал он. – Ваш слуга расписался в своем бессилии.
- Он не умеет писать.
- Тем более! Может быть, он ждал удобного мгновения, чтобы обокрасть вас.
Йохан медленно вложил шпагу в ножны. Шляпу он оставил в карете, как и теплый плащ, и холодная сырость заползала под камзол. Карета все уменьшалась, а затем скрылась за поворотом, где дорога резко уходила вниз, теряясь меж деревьев.