Баронесса Катоне появлялась на людях все реже и старательно игнорировала Йохана. Цепной Пес время от времени таинственно исчезал на несколько дней, но все попытки проследить за ним и узнать, куда он подевался, терпели крах. Из канцелярии капитана украли документы, изъятые из дома убитого Пройссена. Хоть в этом и обвинили местного пьянчужку, который заявил, что ничего не помнит, но, кажется, сдал бумагу заезжему старьевщику вместе с ворованными лохмотьями, Йохан был уверен, что без Герхарда Грау здесь не обошлось. Больше всего досталось секретарю капитана, который лишился места из-за собственной нерасторопности, и рядовым, что охраняли в ту ночь канцелярию, каждому из них всыпали по несколько палок.
Единственным, кто в эти унылые дни был счастлив и доволен жизнью, оказался Диджле. Он прилежно учился, вновь обрел чувство собственного достоинства и неожиданно для Йохана воспылал нежными чувствами к юной сиротке-служанке, которая делала грязную работу в доме фон Бокков. Девочка, правда, была беленькой, как сметана, симпатичной, как полевой василек, и пугливой, как лань. Кажется, она отвечала Диджле взаимностью, но осман не решался даже лишний раз посмотреть на нее и отчаянно отвергал все предположения о своей симпатии. Работал он теперь еще усердней, и Йохан прибавил ему жалованье.
София исправно присылала каждый день служанку, с вещами и едой для Уивера. Все ее рассказы при встрече сводились к страданиям баронессы Катоне, что та осунулась, побледнела и, кажется, от душевной боли начала слишком часто прикладываться к бутылке. Из ее слов Йохан только удостоверился в том, что Герхард Грау держал хозяйку в ежовых рукавицах, и ему невольно хотелось спасти баронессу или хотя бы узнать - одобряет ли она темные дела своего подопечного.
Случай представился неожиданно, на одном из обедов у господина фон Бокка. Среди гостей в тот день был приезжий француз, месье Годбе, с ручной обезьянкой, одетой по последней моде в расшитый золотой нитью узкий синий камзол, кружевную рубаху, старомодный кудрявый паричок и кюлоты на пуговках. Месье Годбе дворянином не был, однако был принят в обществе, благодаря своим знакомствам при берлинском и венском дворе, где он рисовал портреты знатных вельмож, чуть-чуть подражая легкости и игривости Пуссена. В эти края его занесло случайно – он ехал из Люблина, чудом избежав местных волнений, в Темешбург за выгодным заказом и сильно сбился с пути после Клаузенбурга. Месье Годбе намеревался отдохнуть несколько дней в хорошем обществе, прежде чем вновь отправиться в унылое и дождливое путешествие мимо осенних сел и мрачных приграничных городов, но его отдыху сильно мешали местные дамы, большинство из которых желало получить свой портрет. Из художников в городе был лишь местный самоучка-гравер, который чудно копировал существующие рисунки, но испытывал ужасное бессилие, когда ему приходилось рисовать самому. Это не мешало ему утверждать, что не сегодня-завтра он намеревается поехать в Рим учиться живописи и наслаждаться ужасом среди дам и господ.
Господин фон Бокк тоже не желал, чтобы француз покидал их. Он ежедневно выдумывал новые развлечения, стараясь превзойти сам себя, и даже баронесса Катоне вышла из своего заточения, став еще очаровательней, чем прежде. К негодованию Йохана, удивительному для него самого, и ревнивой ярости прочих дам, месье Годбе не отходил от нее ни на шаг, когда их наконец-то представили друг другу. Мартышка, которого звали человеческим именем Жанно, тоже не избежал мук ревности, и после того, как во время послеобеденного свидания своего хозяина с Роксаной Катоне оборвал с платья баронессы все ленты, месье Годбе начал сажать Жанно на привязь, где тот сидел, нахохлившись, точно старик перед сном.
Это было поразительное создание! Он мастерски пользовался вилкой, сидел за общим столом на обедах и ужинах, причесывал свои седые бакенбарды особым гребешком от блох, носил очки и показывал фокусы, как то: открывал книгу на странице, которую загадывал любой из присутствующих, виртуозно отпирал замки пальцами, находил потайные ящики... Господин фон Бокк со смехом советовал месье Годбе отдать Жанно на попечение грабителей, поскольку мартышкины таланты гибли без применения. Француз натянуто улыбался и говорил, что грешно пользоваться отсутствием разума у Божьей твари, будто принимал шутку всерьез.