Взвешивая все pro и contra, слушая чужие беседы, Йохан склонялся к тому, чтобы уехать в Россию. Говорили, будто переселенцев в тех диких землях освобождали на несколько лет от налогов и давали денег на обустройство. Говорили также, что едут туда одни бедняки, что хотят бежать от своих господ и жить свободно, но стращали тем, что мало кто выживал в диких степях и русских снегах. Снега Йохан не боялся, но сомневался, что сможет заниматься сельским трудом. Однако ни одна страна больше не предлагала чужестранцам принести присягу на верность за просто так, и над этим стоило задуматься.
К Рождеству вся торговля замирала. По обычаю, в эти дни влахи из местных деревень являлись к своим господам, чтобы подать списки желавших венчаться в следующем году. Господин мог согласиться, а мог и отказать по своему усмотрению, ибо порой крепостных влахов разводили, как скот. Везло только действующим гренцерам; солдаты имели право жениться по своему усмотрению, и Империя даже заботилась о родившихся детях – каждому дарили по оловянной кружке с венгерской короной и сразу зачисляли в школу для солдатских детей. Если что случалось с отцом, то его вдова могла рассчитывать на крошечную пенсию, а записанные дети – жить на казенный кошт. Теперь изредка Йохан ловил себя на мысли, что завидует даже солдатам, хотя прекрасно знал, как им живется. Но они не знали неопределенности будущего, и мало кто из них задумывался о дне завтрашнем, будто мир постоянен – и сегодня, и завтра, и через сотню лет. Император платит жалование, капитан велит куда идти и что делать, чего еще нужно для счастливой жизни?
Анна-Мария не давала о себе знать, пока Йохан улаживал дела; девица вела себя тихо и скромно, словно ничего не переменилось в ее жизни. Йохан щедро заплатил священнику, согласившемуся обвенчать их в первую же ночь после Рождества, и нанял влаха, который пообещал довезти их до соседнего города. Не было пути назад, но радовался этому разве что Диджле; сам Йохан устал ждать опасности, да и будущее казалось чересчур туманным и неясным.
Глава 29
В день накануне Рождества София прислала к нему слугу с приглашением прокатиться верхом. Баронесса фон Виссен изменилась за последние месяцы, стала серьезней и лишилась изрядной доли болтливости, словно общение с Роксаной Катоне научило ее держать язык за зубами. Теперь София во многом подражала старшей подруге – она повторяла ее жесты, ее слова, одевалась в платья того же покроя, и так же многозначительно молчала в ответ на неудобные вопросы, насмешливо приподнимая бровь. Сегодня она была особенно мила, почти ненакрашенная, разрумянившаяся от утреннего морозца, нарядная и чистенькая, в черной амазонке, кюлотах и старой треуголке господина фон Бока, которая наползала ей на глаза.
- Я соскучилась по вам, господин барон, - первым делом без обиняков заявила она, и Йохан обрадовался.
Они тронули лошадей, оставив слуг позади. Тропу ночью припорошило снегом, и он приятно хрустел под копытами, точно свежая капуста на зубах. София не торопилась начинать разговор, но Йохан видел, что она обеспокоена.
- Жалко, что вы не спасли господина Уивера, - неожиданно сказала она. – Дядя говорит, что после Рождества начнут строить виселицу для казни. Он был таким милым… До сих пор не хочу верить в его вину.
- Вы очень смелы, - отозвался Йохан, и София с любопытством взглянула на него.
- Почему?
- Думаете не так, как принято в обществе. И не боитесь говорить об этом.
- Нет-нет, - возразила она, но похвала ей польстила, и София покраснела от удовольствия. – Я большая трусиха. И откровенно говорю только с теми, кому доверяю и кем восхищаюсь, – с вами и с баронессой Катоне. Я теряюсь, если мне возражают, и начинаю думать, что я не права. Если бы не вы, я бы стала здесь пустой глупышкой. Но вы показали мне, что можно быть тем, кем хочешь. И приносить добро любыми способами.