Он попросил счет.
Он отвез ее домой на своем старомодном «мерседесе». Не так давно она переехала на новую квартиру большей площади в том же районе — Джорджтауне.
К их удивлению, перед ее домом стояла полицейская машина с зажженными фарами.
Джордж проводил Марию до двери. У входа стоял белый полицейский.
— Что-то случилось? — спросил у него Джордж.
— Сегодня вечером в этом доме ограбили три квартиры, — ответил полицейский. — Вы здесь живете?
— Я здесь живу, в четвертой квартире, — сказала Мария. — Ее ограбили?
— Идемте посмотрим.
Они вошли в здание. Дверь Марии была взломана. С безжизненным лицом она вошла в свою квартиру. За ней вошли Джордж и полицейский.
В растерянности она огляделась.
— На первый взгляд все как прежде, — проговорила она. — Вот только открыты все ящики.
— Проверьте, все ли вещи на месте.
— У меня нет ничего, что можно было бы украсть.
— Они обычно берут деньги, драгоценности, спиртное и оружие.
— На мне часы и кольцо. Я не пью, и у меня нет никакого оружия.
Она пошла на кухню, и Джордж смотрел через открытую дверь. Она открыла банку с кофе.
— У меня здесь было восемьдесят долларов, — сказала она. — Их нет.
Полицейский сделал запись в своем блокноте.
— Ровно восемьдесят?
— Три двадцатки и две десятки.
В квартире была еще одна комната. Джордж прошел через гостиную и открыл дверь в спальню.
Мария выкрикнула:
— Джордж! Не входи туда!
Но было уже поздно.
Джордж стоял в двери и с удивлением обвел взглядом комнату.
— Бог мой! — произнес он. Теперь он понял, почему она ни с кем не встречалась.
Мария отвернулась, готовая провалиться сквозь землю от смущения.
Полицейский вошел в спальню вслед за Джорджем.
— Вот так штука, — сказал он. — Здесь у вас, должно быть, сотня фотографий президента Кеннеди. Вы были его поклонницей, да?
— Да, — выдавила из себя Мария. — Поклонницей.
— Ага, и свечи, и цветы, и все такое. Потрясающе!
Джордж отвернулся от представшей перед ним картины.
— Извини, Мария, что я сунул свой нос, — негромко сказал он.
Она покачала головой, словно говоря, что ему не за что извиняться: мол, так само собой вышло. Но Джордж понимал, что он вторгся в потайное священное место. Он хотел дать себе хорошего пинка.
Полицейский не закрывал рта:
— Это почти как в католической церкви. Как это называется? Алтарь или святилище.
— Вы правы, — сказала Мария. — Святилище.
* * *
Программа «Сегодня» транслировалась телевизионной сетью, радиостанциями и студиями, некоторые из которых помещались в небоскребе в деловом центре города. Миссис Зальцман, привлекательная средних лет женщина в отделе кадров, пала жертвой обаяния Джаспера Мюррея. Она закинула ногу на ногу, лукаво посмотрела на него поверх очков в синей оправе и назвала его мистер Мюррей. Он зажигал ей сигареты и называл ее Синеглазкой.
Ей было жаль его. Он приехал из Англии с надеждой успешно пройти собеседование на получение работы, которой не было. В программу «Сегодня» никогда не брали новичков: там работали только опытные телерепортеры, операторы и обозреватели. Некоторые из них отличились в своей профессии. Даже секретарши не один год проработали в СМИ. Напрасно Джаспер доказывал, что он не новичок в журналистике: он был редактором своей собственной газеты. Студенческая пресса не в счет. Это говорила миссис Зальцман, всем своим видом выказывая ему сочувствие.
Он не мог возвращаться в Лондон — это было бы слишком унизительно. Он готов на все, чтобы остаться в США. Его место в «Уэстерн мейл», наверное, уже кем-то занято.
Он умолял миссис Зальцман дать ему работу, любую работу, хоть самую заурядную в телевизионной сети, которая готовила программу «Сегодня». Он показал ей свою зеленую карточку, полученную в американском посольстве в Лондоне, дававшую ему право искать работу в Штатах. Она сказала, чтобы он пришел через неделю.
Он жил в международном студенческом общежитии в Нижнем Ист-Сайде, платя один доллар в день. Неделю он изучал Нью-Йорк, ходя всюду пешком в целях экономии денег. Потом он отправился к миссис Зальцман, купив одну розу. И она дала ему работу.
Очень заурядную работу. Его назначили секретарем-контролером передач, транслируемых местной радиостанцией. В его обязанности входило целый день слушать радио и фиксировать все, что шло в эфир: какая давалась реклама, какие проигрывали пластинки, у кого брали интервью, продолжительность бюллетеней новостей и метеорологических прогнозов и сводки об автомобильном движении. Джасперу было все равно. Он зацепился. Он работал в Америке.
Отдел кадров, радиостанция и студия программы «Сегодня» находились в том же небоскребе, и Джаспер надеялся познакомиться с сотрудниками программы, но ему все никак не удавалось. Это была элитная группа, державшаяся особняком.
Однажды утром он ехал в лифте с редактором программы «Сегодня» Хербом Гоулдом, мужчиной примерно сорока лет и темной синевой на щеках от бороды. Джаспер представился и сказал:
— Я восхищаюсь вашей передачей.
— Спасибо, — вежливо ответил Гоулд.
— Я мечтаю работать у вас, — продолжал Джаспер.
— Сейчас нам никто не требуется, — сказал Гоулд.
— Я как-нибудь хотел бы показать вам свои статьи, опубликованные в британских национальных газетах.
Лифт остановился. Джаспер в отчаянии продолжал:
— Я написал…
Гоулд поднял руку, чтобы остановить его, и вышел из лифта.
— Тем не менее благодарю, — сказал он и ушел.
Несколькими днями позже Джаспер сидел в наушниках за машинкой и услышал мелодичный голос Криса Гарднера, ведущего дневной музыкальной передачи: «Британская группа "Плам Нелли" прибыла сегодня в Нью-Йорк в рамках рок-турне, спонсируемого туристической компанией "Олл-стар туринг". Сегодня вечером состоится их выступление. — Джаспер навострил уши. — Мы надеялись подготовить интервью с этими парнями, которых называют новыми битлами, но спонсор сказал, что у них не будет времени. Вместо этого мы передаем их последний хит, написанный Дейвом и Валли, "До свидания, Лондон"».
Когда заиграла мелодия, Джаспер сбросил наушники, вскочил из-за стола в маленькой кабинке в коридоре и помчался в студию.
— Я могу взять интервью у «Плам Нелли», — сказал он.
В эфире Гарднер звучал как кинозвезда в главных романтических ролях, но в жизни он выглядел как заурядный человек с перхотью на плечах своего кардигана.
— Как тебе это удастся, Джаспер? — спросил он с ноткой скептицизма в голосе.
— Я знаю этих ребят. Я рос с Дейвом Уильямсом. Наши матери — лучшие подруги.
— Ты смог бы привести группу в студию?
Возможно, Джаспер смог бы, но он хотел не этого.
— Нет, — сказал Джаспер. — Но если вы дадите мне магнитофон, я возьму у них интервью в артистической уборной.
Возникла некоторая бюрократическая заминка, — директор студии не хотел, чтобы дорогой магнитофон покидал стены здания, — но в шесть вечера Джаспер за кулисами театра беседовал с ребятами из группы.
Крис Гарднер хотел не больше, чем на несколько минут банальных впечатлений: как им понравились Соединенные Штаты, что они думают о визжащих девицах на их концертах, скучают ли они по дому. Но Джаспер надеялся дать радиостанции нечто большее. Он рассчитывал, что это интервью откроет ему дорогу на телевидение. Оно должно стать сенсацией, которая потрясет Америку.
Сначала он интервьюировал их всех вместе, задавая скучные вопросы о том, как они жили в Лондоне в ранние годы, чтобы они почувствовали себя непринужденно. Он сказал им, что редакция хочет показать их полностью сформировавшимися молодыми людьми: это был журналистский прием, чтобы задавать глубоко личные вопросы, но они были слишком молодыми и неопытными и ни о чем не догадывались. Они откровенничали с ним все, кроме Дейва, который держался настороженно, очевидно помня неприятности, возникшие после статьи Джаспера об Иви и Хэнке Ремингтоне. Другие доверяли ему. Им еще только предстояло уяснить, что нельзя доверять ни одному журналисту.