— Откуда тебе известно, чего хочет «Фосетт Рению»?
— Министерство юстиции имеет дело с ними по многим вопросам. В частности, оно добивается, чтобы их клиенты исполняли правительственное законодательство.
— Я бы прекратил защищать корпорации, которые нарушают законодательство о гражданских правах.
— Подумай об этом в плане приобретения нового опыта. Ты увидишь собственными глазами, как работает законодательство о равенстве. Это пригодилось бы, если бы ты захотел вернуться в политику. А пока ты будешь хорошо зарабатывать.
Джордж засомневался, вернется ли он когда-нибудь в политику.
Он поднял голову и увидел, что его отец приближается к их столику.
— Я только что пообедал. Могу ли я выпить с вами чашку кофе?
Джордж подумал, не могла ли эта внешне случайная встреча быть на самом деле подстроена Марией. Он также вспомнил, что старик Реншо, главный компаньон юридической фирмы, был другом Грега в годы отрочества
— Мы только что говорили о возвращении Джорджа на работу. Его хочет взять к себе «Фосетт Реншо», — сказала Мария Грегу.
— Реншо говорил мне об этом, Ты будешь ценным кадром для них. Твои контакты не идут ни в какие сравнения.
— Похоже, Никсон побеждает, — заметил нерешительно Джордж. — У меня контакты преимущественно среди демократов.
— Они не утратили важности. В любом случае не думаю, что Никсон задержится надолго. Он на чем-нибудь погорит.
Джордж вскинул брови. Грег был либеральный республиканец, который отдал бы предпочтение кому-нибудь вроде Нельсона Рокфеллера в качестве кандидата на пост президента. И, как ни странно, он не был предан своей партии.
— Ты думаешь, движение сторонников мира сомнет Никсона? — спросил Джордж.
— Такое даже не приснится. Скорее наоборот. Никсон — это не Линдон Джонсон. Никсон разбирается во внешней политике лучше, чем большинство в Вашингтоне. Не дай одурачить себя его глупыми разглагольствованиями о коммунистах, рассчитанными на своих сторонников на стоянках для жилых автоприцепов. — Грег был снобом. — Никсон покончит с войной во Вьетнаме, но он будет утверждать, что мы проиграли войну, поскольку движение сторонников мира ослабило военных.
— Так что же заставит его уйти?
— Дик Никсон лжет, — сказал Грег. — Он лжет чуть ли не каждый раз, когда открывает рот. Когда в 1952 году должна была приступить к исполнению обязанностей республиканская администрация, Никсон утверждал, что обнаружил в правительстве тысячи людей, занимающихся подрывной деятельностью.
— А скольких обнаружил ты?
— Ни одного. Я знаю, я был молодым конгрессменом. Потом он заявил прессе, что в документах уходящей администрации демократов он наткнулся на программу перевода Америки на социалистические рельсы. Репортеры попросили показать ее.
— У него не оказалось копии.
— Совершенно верно. Он также заявил, что у него есть секретный коммунистический меморандум о том, как вести работу через демократическую партию. Этого меморандума также никто не видел. Я подозреваю, что мать мать Дика не объяснила ему, что лгать — это грех.
— В политике много обмана, — проговорил Джордж.
— Как и во многих других сферах деятельности. Но немногие: лгут так, как Никсон. Он обманщик и плут. До сего дня ему удавалось ускользнуть. Как простому люду. Но совсем другое дело, когда ты президент. Журналисты знают, что им врут насчет Вьетнама, и они скептически относятся ко всему, что говорит правительство. Дика припрут к стене, и тогда он уйдет. И знаешь, что еще? Он никогда не поймет почему. Он будет утверждать, что на него ополчилась пресса.
— Надеюсь, что ты прав.
— Соглашайся, Джордж, — сказал Грег. — Еще многое предстоит сделать.
Джордж кивнул:
— Может быть, соглашусь.
* * *
Клаус Крон был рыжий. На голове у него волосы были темные рыже-каштановые, а на всем остальном теле — рыжие. Ребекке особенно нравился треугольник, растущий от паха до точки около пупка. Туда она и смотрела, когда занималась с ним оральным сексом, от чего она получала не меньше удовольствия, чем он.
Сейчас она лежала головой на его животе и рассеянно крутила пальцем его завитушки. Они находились в его квартире вечером в понедельник. В такое время по понедельникам совещания не проводились, но она делала вид, что идет в ратушу, а ее муж делал вид, что верит ей.
Организовать такое свидание было легко, сложности возникали, когда приходилось договариваться со своими чувствами. Удерживать этих мужчин отдельно друг от друга в ее сознании давалось с таким трудом, что она часто хотела все бросить. Она чувствовала себя омерзительно виноватой, что неверна Бернду. Но возмещением служил страстный и приносящий наслаждение секс с очаровательным мужчиной, который обожал ее. И Бернд дал ей разрешение. Она напоминала себе об этом снова и снова.
В этот год все занимались этим. Любовь — это все, что вам нужно. Ребекка не была хиппи, она была школьной учительницей и уважаемым в городе политиком. И все же на нее воздействовала атмосфера половой распущенности, словно она по неосторожности вдохнула витающую в воздухе марихуану. «Почему бы и нет? — спрашивала она себя. — Что в этом плохого?»
Когда она думала о тридцати семи годах своей жизни, она сожалела лишь о том, чего не сделала: она не изменяла своему первому мужу-прохвосту, она не забеременела от Бернда, пока это было возможно, она бежала годами раньше от восточно-германской тирании.
По крайней мере, оглядываясь назад, она не будет сожалеть, что не отдалась Клаусу.
— Ты счастлива? — спросил он.
«Да, — подумала она, — когда я забываю на несколько минут о Бернде».
— Конечно, — сказала она. — Иначе я не играла бы с твоими волосами на лобке.
— Я обожаю проводить с тобой время, если не считать того, что это бывает так недолго.
— Я знаю. Мне хотелось бы иметь вторую жизнь, чтобы я могла прожить ее с тобой.
— Я согласился бы хотя бы на уикенд.
Слишком поздно, Ребекка чувствовала, куда идет разговор. На какой-то момент она перестала дышать.
Она боялась этого. Вечеров в понедельник было недостаточно. Едва ли Клаус удовлетворился бы одним разом в неделю.
— Напрасно ты так, — сказала она.
— Ты могла бы взять сиделку, чтобы она ухаживала за Берндом.
— Конечно, могла бы.
— Мы могли бы поехать на машине в Данию, где нас никто не знает. Остановиться в небольшой гостинице на берегу моря. Ходить одни по бескрайним пляжам и дышать соленым воздухом.
— Я знала, что это произойдет. — Ребекка встала с кровати и начала рассеянно искать свое нижнее белье. — Вопрос был только когда.
— Эй! Не торопись. Я же не настаиваю.
— Я знаю, милый.
— Если тебя не устраивает поехать куда-нибудь на уикенд, не поедем.
— Не поедем. — Она нашла свои трусики и надела их, потом взяла бюстгальтер.
— Тогда зачем ты одеваешься? У нас есть, по крайней мере, еще полчаса.
— Когда мы начали заниматься этим, я поклялась, что прекращу все, прежде чем дело дойдет до серьезного.
— Послушай. Извини, что я предложил тебе уехать на уикенд. Обещаю, что никогда больше не заговорю об этом.
— Не в этом дело.
— Тогда в чем?
— Я хочу уехать с тобой. Это меня и беспокоит. Я хочу этого больше, чем ты.
Он широко открыл глаза.
— Тогда…
— Тогда я должна выбирать. Я больше не могу любить вас обоих.
Она застегнула на «молнию» платье и надела туфли.
— Выбери меня, — сказал он, — Ты отдала Бернду шесть долгих лет. Не достаточно ли этого? Чем он может быть недоволен?
— Я дала ему обещание.
— Нарушь его.
— Человек, нарушающий обещание, обкрадывает себя. Это как потерять палец. Это хуже, чем паралич, что является физическим состоянием. Тот, чьи обещания ничего не стоят, черствеет душой.
Он постеснялся своих слов и произнес:
— Ты права.
— Спасибо тебе за твою любовь, Клаус. Я всегда буду помнить каждую секунду наших встреч по понедельникам.