Он жил в мире иллюзий, но разве не так жила вся правящая элита Восточной Германии?
— Тот год, который мы прожили вместе как муж и жена, был самый счастливый в моей жизни. И отвергнув меня, ты разбила мое сердце.
— Как ты можешь говорить такое?
— Как ты думаешь, почему я не женился снова?
Она пожала плечами.
— Не знаю.
— Меня не интересуют другие женщины. Ребекка, ты моя любовь.
Она не спускала с него глаз. Она поняла, что это вовсе не глупая история, не беспомощная попытка вызвать к себе сострадание. Ганс говорил искренне. Каждое его слово соответствовало действительности.
— Прими меня обратно, — взмолился он.
— Нет.
— Пожалуйста.
— Я говорю «нет». И всегда будет «нет». Что бы ты ни говорил, я не изменю своего решения. Пожалуйста, не заставляй меня прибегать к грубым словам, чтобы ты понял. — «Не знаю, почему я не испытываю желания причинить ему боль, — подумала она. — Ведь он ничуть не колебался, когда жестоко поступал со мной». — Намотай себе на ус, что я сказала, и уходи.
— Хорошо, — проговорил он. — Я ожидал этого, но я должен был сделать попытку. — Он встал. — Спасибо, Ребекка. Спасибо тебе за тот год счастья. Я всегда буду любить тебя.
Он повернулся и вышел из ресторана.
Ребекка смотрела ему вслед и никак не могла прийти в себя. «Боже мой, подумала она, — такого я не ожидала».
Глава шестьдесят вторая
В холодный ноябрьский день густой туман окутывал Берлин, и в воздухе стоял серный запах от дымящих заводов на адском Востоке. У Тани, спешно переведенной из Варшавы в помощь коллегам для освещения обостряющегося кризиса, было такое впечатление, что у Восточной Германии вот-вот случится сердечный приступ. Все разваливалось на глазах. Повторялась ситуация памятного 1961 года перед возведением стены, когда закрывались школы из-за того, что не хватало учителей, и некому было работать в больницах.
Новый лидер Эгон Кренц сосредоточил внимание на свободе передвижения. Он надеялся, что если он удовлетворит это требование, то прочие недовольства отойдут на задний план. Таня считала, что он не прав: требование больших свобод стало входить в привычку у восточных немцев. Шестого ноября Кренц опубликовал новые правила пересечения границы, по которым люди могли выезжать за рубеж с разрешения министерства внутренних дел, имея при себе 15 немецких марок, чего было примерно достаточно, чтобы купить порцию сосисок и кружку пива в Западной Германии. Общественность восприняла эту уступку как насмешку. Сегодня, 9 ноября, доведенный до отчаяния лидер созвал пресс-конференцию, чтобы предать гласности новый закон о пересечении границы.
Таня сочувствовала восточным немцам, желающим ездить, куда им захочется. Она хотела такой же свободы для себя и Василия. Он приобрел всемирную известность, но был вынужден скрываться под псевдонимом. Он никогда не выезжал из Советского Союза, где не печатали его книги. Он должен иметь возможность поехать и лично получить награды его второго «я», а также немного погреться в лучах славы. И она тоже хотела поехать с ним.
К сожалению, она не представляла, как народ Восточной Германии мог быть свободным. Восточная Германия едва ли могла существовать как независимое государство: вот почему первым делом поставили стену. Если ее гражданам позволить путешествовать, из нее хлынут миллионы. Пусть Западная Германия ханжески консервативна, с устаревшими представлениями о правах женщин, но она — рай по сравнению с Восточной. Ни одна страна не может пережить исхода своей наиболее деятельной молодежи. Поэтому Кренц никогда с готовностью не предоставит восточным немцам того, чего они хотят больше всего.
Так что Таня не ожидала ничего особенного, когда поехала в Международный пресс-центр на Моренштрассе к шести часам вечера. Зал был забит журналистами, фотокорреспондентами и телеоператорами. Все места на красных стульях были заняты, и Тане пришлось присоединиться к своим коллегам, стоящим у стены. Зарубежный журналистский корпус здесь присутствовал в полном составе: у них был хороший нюх.
Ровно в шесть в зал вошел Гюнтер Шабовский, пресс-секретарь Кренца, с тремя другими чиновниками. Они сели за стол на возвышении. У Шабовского были седые волосы, на нем был серый костюм и серый галстук. Тане нравился этот компетентный бюрократ, и она доверяла ему. В течение часа он рассказывал о переменах в министерствах и административных реформах.
Таня изумлялась отчаянным попыткам коммунистического правительства удовлетворить требование перемен в обществе. Оно почти не выходило наружу. И в редких случаях, когда это происходило, на улицы вскоре выкатывались танки. Таня вспоминала горькие разочарования Пражской весны 1968 года и «Солидарности» в 1981-м. Но согласно утверждениям ее брата, Советский Союз уже не имел сил и воли пресекать неповиновение. Она не осмеливалась надеяться, что это правда. Она представляла себе жизнь, в которой она и Василий смогут без страха писать правду. Свобода. В это трудно было поверить.
В семь часов Шабовский объявил о новом законе о поездках за рубеж.
— Каждый гражданин Восточной Германии сможет выезжать из страны через пункты пересечения границы, — сказал он.
Это сообщение не содержало исчерпывающей информации, и некоторые журналисты попросили дать разъяснение.
Казалось, что Шабовский сам не уверен. Он достал пару очков в виде полумесяца и зачитал указ вслух: «Подавать заявление на частную поездку в зарубежную страну можно без предъявления существующих визовых требований или объяснения необходимости поездки или семейных отношений».
Все было написано запутанным бюрократическим языком, но звучало хорошо. Кто-то из журналистов спросил:
— Когда новые правила вступают в силу?
Шабовский не знал точно. Таня заметила, что он потеет. Она догадалась, что новый закон готовился в спешке. Пресс-секретарь листал страницы, пытаясь найти ответ.
— Насколько я знаю, — сказал он, — незамедлительно, без задержки.
Таня пришла в недоумение. Что-то вступает в силу незамедлительно, но что? Может ли кто-нибудь просто подъехать к контрольно-пропускному пункту и пересечь границу? Но пресс-конференция подошла к концу без дальнейших разъяснений.
Таня не знала, что будет писать, когда шла обратно в гостиницу «Метрополь» на Фридрих-штрассе. В неопрятной грандиозности фойе из мрамора крутились агенты Штази в своих традиционных кожаных куртках и синих джинсах, курили и смотрели телевизор с плохим изображением. Показывали репортаж с пресс-конференции. Когда Таня брала ключ от своей комнаты, она слышала, как один портье спросил у другого:
— Что это значит? Мы можем просто взять и уйти?
Никто этого не знал.
* * *
В гостиничном номере люкс в Западном Берлине Валли смотрел новости по телевизору с Ребеккой, которая прилетела, чтобы встретиться с Алисой и Гельмутом. Они договорились вместе поужинать.
Валли и Ребекка ничего не поняли из репортажа, показанного в семь часов в программе «Сегодня» телекомпанией Зед-де-эф. Для восточных немцев установлены новые правила выезда из страны, но что это значит, не ясно. Валли не мог разобраться, разрешат ли его родным навестить его в Западной Германии или нет.
— Смогу ли я снова увидеть Каролин в ближайшее время? — задавался он вопросом.
Несколькими минутами позже пришли Алиса и Гельмут и сняли теплые пальто и шарфы.
В восемь часов Валли переключился на «Итоги дня» канала А-эр-де, но не узнал ничего нового.
Казалось немыслимым, что стена, которая исковеркала Валли всю жизнь, будет открыта. В его голове пронеслись все слишком знакомые воспоминания о нескольких драматических секундах за рулем старого черного фургона «фрамо», принадлежавшего Джо Генри. Он вспомнил охвативший его ужас, когда пограничник, опустившись на колено, нацелил на него автомат, отчаяние, когда он крутанул руль и поехал на пограничника, смятение, когда пули разнесли ветровое стекло. Внутри у него все перевернулось, когда он почувствовал, как колеса переезжают человеческое тело. Потом он сломал барьер и вырвался на свободу.