Привязав у избушки коня, я подошел к ним. Чарльз Верн, поздоровавшись, познакомил меня со своим спутником, тоже капитаном. Тот с особенным усердием встряхнул мою руку левой и сделал шаг назад. В этом пожатии чувствовалась недюжинная сила.
— Знакомьтесь ближе, — продолжал Верн, — это новый начальник штаба нашей батареи.
— Как — новый, а вы?
— Еду в отпуск, — загадочно улыбнулся мне Верн. — Через двенадцать часов буду в Лондоне.
Я заподозрил в этом что-то неладное и стоял в замешательстве.
— Вы не стесняйтесь, говорите свободно: этот парень совершенно не понимает по-немецки. — Верн легонько кивнул головой в сторону нового начальника штаба. — Только поменьше жестов и выразительности на лице. Насчет перевода не беспокойтесь: что бы вы ни сказали, я переведу ему как надо…
Я почувствовал себя свободнее.
— Ну, что ж, тогда для начала закурим. У нас в России при встречах всегда сначала закуривают из одного кисета или портсигара. — Я достал коробку папирос и предложил начальнику штаба. Он взял папиросу, небрежно сунул ее в угол большого рта и заложил руку назад, дожидаясь огня. Чарльз Верн потянулся к коробке и тоже взял папиросу.
— Вы знаете, что я не курю, но это на память. Хорошо?
Дальше все пошло как нельзя лучше. Мы разговаривали свободно обо всем, Чарльз Верн время от времени что-то переводил своему преемнику, тот удовлетворенно скалил зубы.
— Вот преподнесли мне отпуск, которого я не просил и не ждал, — продолжал Верн. — Но вы, очевидно, догадываетесь, что это за отпуск, если на мое место уже приехал другой человек. Майор довольно ясно намекнул мне, что знает о моих «шашнях с русскими»…
— И все-таки вы решились приехать еще раз, да к тому же с «хвостом».
— Море от одной капли не прибудет. Да и «хвост», как видите, не мешает, даже наоборот.
— А что у него с рукой?
Верн перевел этот вопрос дословно, и новый капитан, словно дождавшись, наконец, настоящего вопроса, приподнял перевязанную руку здоровой и начал горячо объяснять что-то.
— Он говорит, что купался, нырял и сломал руку. Он же пловец-спортсмен. Говорит, что в тридцать шестом году был в Москве на соревнованиях по плаванию… А ну его к дьяволу, он готов целый час хвастаться. Время идет и, как ни жаль, пора ехать.
Верн тяжело вздохнул и протянул руку. Я обшарил свои карманы, но ничего не нашел, кроме коробки с папиросами. Я зашел в избушку, взял у Жизенского авторучку и написал на крышке коробки с внутренней стороны:
«Чарльзу Верну от Михаила.
Простые люди России и Англии никогда не были врагами, зато друзьями могут быть хорошими».
Выйдя из избушки, я увидел, что новый капитан сидит уже в машине, а Верн нетерпеливо топчется на дороге. Он принял коробку, поискал в своих карманах и, ничего не найдя, сказал:
— До свидания! Знайте, что Чарльз Верн уезжает в Англию не тем, кем он приехал оттуда.
Они уехали.
Проводив их взглядом почти до деревни, я сел на коня и тихонько поехал на заставу. Не успел отъехать от линии и полкилометра, как меня догнал английский мотоциклист. На заднем сиденье с ним ехал сержант Жизенский. Объехав меня, они остановились.
— Вот, дьявол, какой преданный! — сказал Жизенский, не вставая с сиденья и удерживая равновесие мотоцикла ногами. — Везет вам пачку сигарет. Я ему говорю: давай нам ее, мы передадим, а он маячит, говорит, что ему приказано передать самому лейтенанту.
— Приказ есть приказ, — пошутил я.
Английский мотоциклист, очень похожий на восклицательный знак, в огромной каске, коротенькой куртке и сапогах-ботинках, зашнурованных почти до колен, подошел ко мне и, бойко козырнув, подал коробку английских сигарет, на которой было начертано по-немецки:
«Михаилу от Чарльза.
Россия для меня больше не загадочна».
В середине августа все чаще стали слышаться среди солдат разговоры о демобилизации очередных возрастов. Одни начали оживленную переписку с родными, другие загрустили: у некоторых не было семьи, и они не знали, куда ехать после демобилизации. Друзья-солдаты наперебой приглашали к себе и обещали дальнейшую судьбу делить пополам.
Таранчик гоголем ходил по заставе, накручивая свои темно-русые уже большие усы. Его лицо казалось теперь серьезным. Он неустанно рассказывал всем, что в Донбасс, к родителям, он заедет только погостить, а потом отправится в Сибирь, к Дуне, что об этом они вполне уже договорились, и ничто не может помешать им.
Таранчик настойчиво приглашал с собой Соловьева, который ходил в последние дни, словно в воду опущенный. Он и раньше сетовал, что не может найти никого из родственников, которых у него под Смоленском было когда-то немало.