Екатерина смотрела на этот огонек, на это ожившее, ставшее вдруг таким родным и знакомым лицо, и чувствовала, как что-то тает внутри нее. Она видела в ее глазах себя — молодую, полную амбиций, жаждущую доказать всему миру свою состоятельность.
— Прекрасно, — кивнула Екатерина. — Тогда с понедельника вы приступаете к обязанностям. С вами свяжется HR-менеджер для оформления документов. Рада была познакомиться, Мария.
Это был сигнал к окончанию аудиенции. Маша поспешно встала, еще раз смущенно кивнула и почти выбежала из кабинета, оставив за собой легкий, едва уловимый запах простых духов и молодости.
Когда дверь закрылась, Екатерина позволила себе облокотиться на стол и выдохнуть. Дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец, вырвалась наружу. Она сжала свои пальцы, на которых еще оставалось ощущение тепла ладони дочери. Первая встреча была позади. И она прошла… нормально. Слишком нормально. Маша видела в ней только начальницу. Никакой искры узнавания, никакого подсознательного отклика. И в этом была и горькая победа, и страшное поражение.
Она взяла Машу к себе личным секретарем. Это решение было эмоциональным, нерациональным и чрезвычайно опасным. Личный секретарь — это слишком близко. Слишком много ежедневных контактов, слишком личные поручения, слишком глубокое проникновение в ежедневную рутину. Она постоянно была бы на виду, как живое напоминание, как искушение. Но Екатерина не могла удержаться. Она жаждала видеть ее каждый день, слышать ее голос, знать, что с ней все в порядке, что она здесь, под ее крылом.
Маша оказалась блестящей сотрудницей. Ее ум, отточенный в колледже, ее природная внимательность и поразительная способность схватывать все на лету сделали ее незаменимой. Она быстро освоила все программное обеспечение, изучила внутренние регламенты, запомнила расписание и предпочтения Екатерины. Она относилась к своей работе с трогательной серьезностью и невероятной ответственностью. И к самой Екатерине — с огромным, почти благоговейным уважением и легкой, подобострастной робостью.
Со временем робость стала постепенно исчезать, сменяясь на теплую, почти дочернюю привязанность. Они часто задерживались на работе, обсуждая текущие проекты. Екатерина стала для нее ментором, наставником, примером для подражания. Она учила ее не только составлять отчеты и готовить презентации, но и мыслить стратегически, видеть картину в целом, не бояться принимать решения. Она вкладывала в нее все те знания и опыт, которые не могла передать ей как мать.
Они вместе летали в командировки, обедали в тихом углу корпоративной столовой, иногда даже обсуждали книги или фильмы. Екатерина с жадностью ловила каждое ее слово, каждый жест, каждую улыбку. Она узнавала в ней себя: тот же острый, аналитический ум, скрытый за внешней мягкостью, та же решительность, та же врожденная интеллигентность. Иногда их взгляды встречались над стопками документов, и Екатерину пронзала молниеносная мысль: «Она чувствует? Она догадывается? Она видит что-то знакомое в моих глазах?»
Но Маша молчала. Она была предана своей работе и своей начальнице, восхищалась ею, но не более того. А Екатерина продолжала носить свою маску, каждый день, совершая подвиг самообладания. Она могла делать ей комплименты по поводу хорошо выполненной работы, могла подарить на день рождения дорогие часы (сопроводив это строгой фразой: «Это не подарок, это инструмент для более эффективного тайм-менеджмента»), могла беспокоиться, если Маша выглядела уставшей. Но она не могла обнять ее. Не могла погладить по голове. Не могла сказать тех слов, которые годами копились у нее в груди.
Гранитный камень в ее душе, ее вечный спутник, за годы тайной опеки стал почти гладким, отполированным постоянным внутренним трением. Но теперь он причинял новую, изощренную боль. Быть так близко, видеть ее каждый день, дышать с ней одним воздухом, слышать ее смех из приемной — и не иметь права назвать ее дочерью, было новой, самой изощренной пыткой. Она была Сизифом, который наконец-то докатил свой камень до самой вершины горы, но вместо отдыха обнаружил там прозрачную, невидимую, но непреодолимую стену, отделяющую его от цели. Она могла видеть, но не могла прикоснуться. Она могла направлять, но не могла любить открыто. Ее сердце разрывалось на части от этой близости, которая была дальше, чем любая разлука.
Глава 6. Исповедь
Внешне жизнь Екатерины Воронцовой достигла своего абсолютного, сияющего апогея. «Aeterna» праздновала новые победы: коллаборация с легендарным домом моды, выход на рынки Юго-Восточной Азии, восторженные статьи в ведущих глянцевых изданиях. Ее портреты, холодные и безупречные, смотрели с билбордов в аэропортах и с страниц деловых журналов. Она была иконой стиля, эталоном успеха, живым доказательством того, что воля и разум могут преодолеть любые обстоятельства.