Рак отступил. Это было чудо, медицинская загадка, которую врачи разводили руками, называя это «спонтанной ремиссией», «феноменом иммунного ответа» или просто — чудом. После той ночи, ночи исповеди, что-то переломилось. Многочисленные курсы химиотерапии, которые она переносила с стоицизмом древнего воина, наконец-то начали давать результат не просто в замедлении процесса, а в его обращении вспять. Сложнейшие, почти ювелирные операции по удалению метастазов прошли успешнее, чем кто-либо мог предположить. Опухоль уменьшалась, метастазы исчезали. Сканы, которые раньше были усеяны зловещими светящимися точками, теперь показывали чистые, здоровые ткани. Это было невозможно. Но это случилось.
И Екатерина знала, чья воля, чья бесконечная, упрямая вера стояла за этим чудом. Сидевшая рядом с ней, обняв ее за плечи, Маша. Она не отходила от нее ни на шаг. Она стала ее тенью, ее сиделкой, ее ангелом-хранителем, ее бухгалтером, ее управляющим, ее дочерью. Она вела бизнес из больничной палаты, ее ноутбук никогда не закрывался, телефон был всегда на связи. Но каждое утро, в любую погоду, она находила час, чтобы уйти в маленькую, старую церковь неподалеку от клиники.
Она не была особо набожной. Но она входила под темные, пропахшие ладаном и воском своды, ставила тонкую восковую свечу к образу Богоматери и просто стояла там, в тишине. Она не просила ни о богатстве, ни о славе, ни об успехе для «Aeterna». Она просила только одного — времени. Еще одного дня. Еще одной недели. Еще одного месяца для своей матери. Ее молитва была тихой, простой и бесконечно искренней: «Господи, дай нам время. Дай нам шанс наверстать упущенное. Подари нам те простые дни, которые у нас украли». И возможно, ее мольба, подхваченная верой тысяч таких же простых людей, молившихся в этом месте веками, была услышана.
Теперь они были здесь. Вместе. Не начальница и секретарь. Не благодетельница и подопечная. А мать и дочь. Связь между ними, больше не скрываемая, не подавляемая, не исковерканная условностями и страхом, расцвела с невероятной силой. Они наверстывали двадцать три года молчания, двадцать три года разлуки. Они говорили обо всем на свете. Сначала осторожно, потом все смелее, все глубже.
И сейчас, сидя у камина, Маша, обняв Екатерину уже не как подчиненная, а как дочь, рассказывала ей историю из своего детства. Ее голос был тихим, мелодичным, и он смешивался с потрескиванием огня.
— …И представляешь, эта белка оказалась такой наглой! — смеялась она, и в ее глазах плясали веселые огоньки. — Она подбежала, схватила весь пакет с орехами — а он был почти с нее размером! — и давай убегать. А мы с Ленкой как закричим: «Ах, ты ж хитрая!» — и позади нее. А она на самое высокое дерево, такое тонкое, что оно гнулось под ней, уселась на верхнюю ветку и давай этот пакет грызть. А мы внизу сидели, смотрели на нее и ждали, что может быть, она хоть одним орешком поделится, уронит нам. Так и просидели полдня, пока мама не позвала нас обедать. Вернулись мы грязные, голодные и без орехов.
Екатерина слушала, и по ее лицу расплывалась медленная, глубокая, незнакомая ей самой улыбка. Она представляла эту картинку: маленькую, упрямую Машу, сидящую под деревом и с надеждой смотрящую на проказницу-белку. Это была простая, обычная детская история, но для нее она была бесценным сокровищем. Она была кусочком жизни ее дочери, которой она была лишена. Каждая кусок история была кирпичиком, из которого они заново, вместе, строили их общее прошлое.
— А Ленка — это та самая лучшая подруга? — спросила Екатерина тихо, боясь спугнуть эту хрупкую, теплую атмосферу.
— Да, та самая, — кивнула Маша. — Мы до сих пор общаемся. Она тут недавно замуж вышла, переехала в Краснодар. Звонит, жалуется на жару.
— Нужно будет пригласить ее в гости, когда станет теплее, — сказала Екатерина, и в ее голосе не было приказа, было предложение, желание стать частью мира дочери.
— Обязательно, — улыбнулась Маша и прижалась к ее плечу.
Они замолчали, глядя на огонь. Бизнес, «Aeterna», мир больших денег и интриг отошли на второй план. Они были где-то там, за стенами этого дома, и ими теперь управляла команда доверенных менеджеров. Маша, официально став наследницей и владелицей, пока не вмешивалась активно в управление, предпочитая учиться и проводить время с матерью. У них были другие приоритеты.
— Знаешь, а я ведь помню тот день, когда мы «выиграли» квартиру, — задумчиво сказала Маша, глядя на пламя. — Папа… Алексей Петрович… плакал. Я никогда не видела, чтобы он плакал. Он такой всегда сдержанный, строгий. А тут… сидит на корточках на пороге и ревет. А мама его обнимает. А я стою и не понимаю, что происходит, мне и страшно, и радостно одновременно. Я тогда впервые подумала: «Какой-то он… волшебный, что ли?» — она тихо рассмеялась. — Оказалось, нет. Не волшебный. Просто… меня очень любили. Даже не зная меня. С самого начала.