И виновниками его появления, архитекторами этой изощренной внутренней тюрьмы, были ее родители. Аркадий и Галина Воронцовы. Они выстроили для своей единственной дочери роскошную, идеальную клетку из самых прочных материалов: родительских ожиданий, общественных условностей и холодного, неумолимого прагматизма.
Аркадий Воронцов был человеком из стали и старой, советской закалки, прошедший путь от простого инженера до владельца успешной компании по торговле цветными металлами. Его лицо, словно высеченное резцом сурового мастера из грубого куска гранита, редко меняло свое выражение. В его глазах, маленьких, пронзительно-голубых, жил постоянный расчет. Он видел мир как шахматную доску, а людей — как фигуры, которые нужно грамотно расставлять и иногда без сожаления жертвовать. В дочери он с пеленок видел не ребенка, а наследницу. Продолжение своей династии, своего дела, своей фамилии. Он с самого начала решил, что Екатерина будет совершенным инструментом, идеальным проводником его воли. Ее детство было расписано по минутам: уроки английского с носителем, фортепиано, верховая езда, математика с приглашенным профессором. Слезы, усталость, детские капризы считались признаками слабости, которую следовало искоренять немедленно и беспощадно. Любовь отца была условной наградой за достижения. За пятерку по сложной контрольной — редкая, скупую улыбку. За второе место на школьной олимпиаде — сухое, одобрительное похлопывание по плечу. За первое — дорогой, но бездушный подарок, вручаемый с напутствием: «Не зазнавайся. Впереди еще много работы».
Галина Воронцова была его полной противоположностью и, в то же время, идеальной супругой для такого мужчины. Хрупкая, изящная, как фарфоровая куколка, она вся состояла из тихих вздохов, нервных движений изящными руками и трепетного страха перед собственным мужем. Ее мир ограничивался стенами их огромной квартиры, благотворительными аукционами, где она блистала в бриллиантах и шепталась с такими же, как она, дамами из высшего общества, и салонными сплетнями. Она не имела собственного мнения, а лишь тихо транслировала волю Аркадия. Ее материнская любовь была такой же робкой и затравленной, как и она сама. Она могла тайком принести Кате ночью кусочек пирога, запрещенного строгой диетой, украдкой погладить по голове, когда та часами сидела за уроками, но при первом же окрике мужа тут же отступала, испуганно опуская глаза. Она была союзником дочери втихаря, но никогда — открыто. Ее главной задачей было сохранение видимости идеальной семьи, безупречной репутации, ради которой можно было пойти на любые жертвы.
Их союз, этот непробиваемый родительский фронт, и стал той стеной, о которую разбилась юность Екатерины.
В семнадцать лет, измученная годами жесткого контроля и тотальной дисциплины, она совершила свою единственную, отчаянную попытку бунта. Она влюбилась. Не в того сына партнера по бизнесу, которого ей уже присмотрел отец, а в одноклассника, обычного парня из простой семьи, который увлекался фотографией, носил потертые джинсы и смешил ее до слез. Их роман был коротким, яростным и тайным. Он длился всего одно лето, наполненное прогулками по паркам, поцелуями в темных кинозалах, шепотом в телефонную трубку по ночам. Он был ее глотком свободы, ее личной, маленькой революцией.
Революция была жестоко подавлена осенью, когда она с ужасом осознала, что беременна. Девочка-отличница, будущая наследница империи Воронцовых, оказалась обычной, грешной девчонкой. Страх парализовал ее. Она скрывала правду до последнего, пока растущий живот не стало невозможно прятать под мешковатыми свитерами.
День, когда она набралась смелости и призналась родителям, навсегда врезался в ее память в оттенках серого и ледяной тишины. Они сидели в гостиной, в своих креслах, как всегда. Отец — прямо, мать — съежившись. Екатерина, стоя перед ними, как на суде, выпалила правду. Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые.
Сначала воцарилась мертвая тишина. Потом лицо Аркадия Воронцова не исказилось от гнева. Оно просто стало каменным. Холодным и абсолютно бесстрастным.
«Позор», — произнес он тихо, и это слово прозвучало громче любого крика.
«Конец всем твоим перспективам».
«Испорченная репутация. Нашей семьи. Моей».
Эти фразы были приговором, обжалованию не подлежавшим.
Мать тихо заплакала, не поднимая на нее глаз, уткнувшись в платок. Не было объятий, не было слов поддержки, не было вопроса: «Как ты себя чувствуешь, дочка?» Был лишь холодный, расчетливый ужас перед общественным мнением.