Пансион для девушек из хороших семей, куда ее привезли, располагался в старинном особняке на берегу озера. Высокие потолки, темное полированное дерево, портреты суровых людей в золоченых рамах на стенах, гулкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в холле. Ее комнатка на третьем этаже была аскетично-роскошной: узкая кровать, письменный стол, шкаф для одежды, крошечная раковина с холодной и горячей водой. Вид из окна открывался на озеро и на знаменитый фонтан Же-До, бивший в свинцовое небо бессильной струей. Эта картина стала на долгие годы ее единственным окном в мир.
В тот же день ее отвезли в Институт международных отношений. Стекло и бетон, бесконечные коридоры, солидные профессора, студенты из всех уголков мира, говорившие на безупречных английском и французском и смотревшие на нее с вежливым, отстраненным любопытством. Ей вылили кипу учебников, расписание занятий, карту кампуса. Отец уже обо всем позаботился, все оплатил, все организовал. Она была лишь винтиком, который должен был встать на отведенное ему место и начать безотказно работать.
Так начались три года ее женевского заточения. Формально — престижное образование, жизнь в одном из самых красивых городов мира, блестящие перспективы. По сути — отбывание срока в тюрьме с бархатными решетками.
Учеба давалась ей пугающе легко. Ее ум, годами оттачиваемый отцом, закаленный сложнейшими задачками и необходимостью всегда быть лучшей, жадно впитывал знания. Макроэкономика, финансовое право, международный менеджмент, корпоративные стратегии — все эти дисциплины были для нее не просто понятными, а родными. Она схватывала сложнейшие концепции на лету, решала задачи быстрее всех в группе, ее курсовые работы профессора приводили в пример. Она стала одной из лучших студенток на потоке. Но это был автоматический, бездушный процесс. Она училась не потому, что хотела, не потому, что ее это волновало или интересовало. Она училась потому, что так было надо. Это была ее обязанность, наказание и единственное доступное ей оправдание собственного существования.
Ее душа, ее мысли, ее настоящее «я» не было здесь, в аудиториях с кондиционированным воздухом. Оно осталось там, за тысячи километров, в полутемном, пропахшем хлоркой и лекарствами роддоме провинциального русского города. Оно было приковано к тому крошечному теплому комочку, которого она коснулась губами всего на одну минуту.
Внутри нее жил иной, тайный ритм, под который была подчинена ее жизнь. Она вела свой, скрытый от всех отсчет времени. Не по семестрам и сессиям, а по дням и месяцам жизни своей дочери.
«Сегодня моей девочке месяц», — думала она, глядя, как за окном аудитории сеется мелкий, противный дождь. Она представляла себе, как та лежит в кроватке, какая она сейчас, какого цвета у нее глаза, как бьется ее маленькое сердце. «Интересно, она уже улыбается? Агукает?»
«Сегодня ей полгода», — шептала она про себя, бродя по берегу озера, кутаясь в пальто от ледяного ветра. «Наверное, она уже пытается сидеть. Или даже ползать. Наверное, у нее прорезались первые зубки. Наверное, она плачет по ночам, и какая-то другая женщина берет ее на руки и укачивает». Эта мысль пронзала ее острой, ревнивой болью.
«Сегодня ей годик», — фиксировала она, лежа ночью в своей жесткой кровати и глядя в потолок. «Она, наверное, уже пытается ходить, держась за диван. Говорит первое слово. Какое? Мама?..» И это слово, произнесенное мысленно, отзывалось в ней такой физической болью, что она вжималась в матрас, стараясь дышать тише, чтобы не разрыдаться.
Она выискивала в библиотеке книги по педиатрии, по развитию детей первого года жизни, третьего года жизни. Она изучала их с тем же упорством, что и финансовые отчеты, выискивая информацию, которая рассказывала бы ей о том, как растет ее дочь. Что она должна уметь в два года? Какие сказки ей читают? Какой у нее может быть характер? Эти книги были для нее и пыткой, и единственным утешением.
По ночам, когда пансион затихал, и было слышно только, как где-то скрипит паркет, она доставала из-под матраса толстую тетрадь в кожаном переплете — подарок отца на последний день рождения перед «инцидентом». Теперь это был ее дневник. Ее исповедь. Ее единственный способ оставаться в связи с дочерью. Она писала письма. Письма, которые никогда не будут отправлены.
«Здравствуй, моя маленькая вселенная, — начинала она, выводя ровные, красивые буквы чернильной ручкой. — Сегодня был тяжелый день. Шесть пар лекций, потом семинар по международному праву. Профессор Ламберт снова хвалил мою работу по валютным арбитражам. Это скучно и бессмысленно, как, впрочем, и все здесь. Я смотрела на графики курсов валют и думала о том, как бы ты, наверное, запуталась в моих бусах, если бы я тебя сейчас держала на руках. Они бы тебе так понравились… они цветные, стеклянные…»