Она описывала ей Женеву: фонтан, который издалека выглядел как ледяная гора, проливной дождь, заставлявший всех прятаться под зонтами, лебедей на озере, смешную старушку в булочной, которая всегда выбирала себе круассан минут десять. Она делилась с ней своими мыслями, своими страхами, своей тоской. Эти письма были мостом, перекинутым через пропасть времени, расстояния и обстоятельств. В них она была не идеальной студенткой Екатериной Воронцовой, а просто мамой. Пусть и мамой, лишенной своего ребенка.
Она стала замкнутой, необщительной. На предложения сокурсниц сходить в кафе, на вечеринку, прогуляться по городу она отвечала вежливым, но твердым отказом. Девушки из пансиона, дочери дипломатов, банкиров, нефтяных магнатов, быстро записали ее в «странную» и «высокомерную». Ее молчаливое одиночество, ее отстраненный, словно смотрящий куда-то далеко вперед взгляд, они принимали за заносчивость. Она не пыталась разубеждать их. Ее королевство было изо льда, боли и одиночества, и она была в нем и королевой, и узницей одновременно.
Изредка раз в неделю, она звонила родителям. Разговоры с отцом были краткими и деловыми: «Учись. Ни в чем не нуждаешься? Денег хватает? Хорошо». С матерью — чуть дольше, но и они сводились к обсуждению погоды, ее здоровья и расплывчатых вопросов о учебе. Никто ни разу не спросил, как она себя чувствует. Никто не упомянул о том, что случилось. Это было табу. Гигантский слон, занимавший всю комнату, которого все упорно делали вид, что не замечают. Эти звонки лишь усугубляли ее одиночество, напоминая, что у нее нет дома, нет семьи, есть только функция, которую она должна выполнять.
Иногда, в особенно темные ночи, ее накрывало волной панического, животного ужаса. А что, если с ребенком что-то случилось? Что если она болеет? Что если приемные родители нехорошие люди? Она лежала, сжавшись в комок, и ее сердце бешено колотилось, пока она не заставляла себя взять под контроль свое дыхание. Она убеждала себя, что все хорошо. Что раз отец устроил все так, значит, он проследил, чтобы девочка попала в нормальную семью. Это холодное, рациональное предположение было единственной соломинкой, за которую она хваталась.
Годы текли, однообразные, как капли дождя по стеклу ее окна. Она сдавала экзамены на «отлично», получала похвалы от преподавателей, ее дипломная работа была признана лучшей на курсе. На выпускной церемонию прилетел отец. Он выглядел довольным. Впервые за долгое время он обнял ее — коротко, сухо, похлопав по спине.
— Я горжусь тобой, дочь. Ты оправдала ожидания. Теперь ты готова, — произнес он, и в его голосе прозвучали почти, что теплые нотки.
Екатерина смотрела на его лицо, на эти голубые, холодные глаза, и не видела отца. Она видела тюремщика, который, отняв у нее самое драгоценное, теперь милостиво давал ей право выйти на свободу, которой она уже не могла радоваться. Она была инструментом, который хорошо выполнил свою работу. Ей был двадцать один год. Ее дочери — три. Три года тайного страдания, три года молчаливого отсчета, три года жизни в половинчатом, призрачном состоянии.
Гранитный камень в ее душе, ее вечный спутник, за три года не растворился и не стал легче. Он обрастал новыми слоями — одиночества, тоски, невысказанных слов, несделанных жестов любви. Он стал только тяжелее, монолитнее, неотъемлемее. Она научилась с ним жить. Она научилась ходить, говорить, улыбаться, добиваться успехов с этой ношей внутри. Но она не научилась его не замечать. Он был с ней всегда. В тишине лекционных залов, в гуле городских улиц, в шепоте волн у озера. Он был ее тенью, ее частью, ее вечным напоминанием о той, другой жизни, которая могла бы быть, но которую у нее отняли. И теперь, с дипломом в руке и похвалой отца в ушах, она понимала, что ее заточение не заканчивается. Оно просто сменит форму. Из женевской тюрьмы она возвращалась в другую — в мир бизнеса, карьеры и ожиданий, которые ей предстояло оправдывать. И единственным лучом света в этом мраке была теперь новая, робкая, еще неоформленная мысль: теперь у нее есть знания, возможности, ресурсы. Теперь она может начать искать.
Глава 3. Поиски
Возвращение в отчий дом после трех лет отсутствия было похоже на вход в идеально сохранившуюся музейную экспозицию под названием «Жизнь до катастрофы». Ничто не изменилось. Тот же паркет, натертый до зеркального блеска, те же тяжелые портьеры, томно свисающие с карнизов, тот же запах дорогой политуры и застывшего времени, смешанный с едва уловимым ароматом материнских духов. Только теперь Екатерина видела этот интерьер не как родные стены, а как декорацию к спектаклю, в котором ей была уготована главная, заранее прописанная роль. Роль наследницы.