Аркадий Воронцов, не теряя времени, взялся за окончательную шлифовку своего самого ценного актива — дочери. Он устроил ее аналитиком в свою компанию, «Воронцов Металл Групп», занимавшуюся поставками цветных металлов. Это был старый, патриархальный, душный бизнес, построенный на связях, договоренностях и грубой силе. Консервативные, седовласые менеджеры, десятилетиями просидевшие в своих креслах, смотрели на молодую, острую на язык Воронцову-младшую с плохо скрываемой неприязнью. Они видели в ней лишь выскочку-дочку босса, избалованную девицу, получившую все по праву рождения, а не тяжким трудом.
Екатерина, однако, не оправдала их ожиданий. Она окунулась в работу с тем же фанатичным, почти отчаянным рвением, с которым училась в Женеве. Это был ее единственный известный способ заглушить внутреннюю боль — довести себя до изнеможения, чтобы у мозга не оставалось ресурсов на душевные терзания. Она работала по двенадцать, а то и по четырнадцать часов в сутки, оставаясь в офисе последней. Она вгрызалась в кипы отчетов, выискивая неэффективные схемы, предлагая смелые, инновационные решения, ломая устоявшиеся, но убыточные традиции. Ее аналитические записки, всегда четкие, выверенные и подкрепленные железной логикой, сначала вызывали усмешки, потом раздражение, а затем — невольное уважение. Она говорила на языке цифр и фактов, и против этого языка у старой гвардии не было аргументов.
Отец наблюдал за ее триумфальным шествием по карьерной лестнице с холодным, одобрительным удовлетворением. Он видел, как в ней просыпается его собственная деловая хватка, его безжалостная эффективность. Он начал привлекать ее к более серьезным проектам, к переговорам с ключевыми партнерами. Екатерина не подвела. Она была жестка, проницательна и непоколебима. Она училась играть по его правилам и делала это блестяще. Казалось, она окончательно и бесповоротно стала той, кем он хотел ее видеть — идеальным продолжением себя, лишенным сомнений и слабостей.
Но мысль о девочке, ее дочери, была тем подводным течением, что неумолимо тянуло ее вглубь, подальше от берегов амбиций ее отца. Теперь, имея доступ к ресурсам, деньгам, связям, она ощущала новую, доселе незнакомую силу — силу возможности. Возможности узнать. Возможности хотя бы одним глазком взглянуть на ту жизнь, которую она была вынуждена отдать.
Идея вызревала в ней постепенно, обрастая страхами и сомнениями. А что, если она узнает что-то ужасное? А что, если ребенок умер? А что, если, найдя, она не сможет удержаться и разрушит хрупкое счастье приемной семьи? Эти мысли парализовали ее. Но тихая, настойчивая потребность знать, быть хотя бы мысленно причастной, оказалась сильнее.
Она начала с осторожных, почти детективных попыток нащупать почву. Она помнила название роддома, приблизительную дату. Однажды, найдя в себе смелость, она спросила у отца за обедом, стараясь сделать вид, что вопрос случайный, почти равнодушный: «Пап, а ты не помнишь, там, в том роддоме,… куда потом дели… ребенка?» Аркадий Воронцов отложил вилку, его взгляд стал острым, как бритва. «Екатерина, мы договорились, что этой темы не существует. Она закрыта. Навсегда. Я позаботился обо всем. Забудь». Ледяной тон не допускал возражений. Дверь захлопнулась.
Этот отпор лишь разжег в ней новое, упрямое желание. Она поняла, что действовать нужно в обход отца, тайно, как преступник. Она стала искать частных детективов. Не тех грубоватых мужланов из дешевых сериалов, а высокопрофессиональные, дорогие агентства, специализирующиеся на деликатных расследованиях для богатых клиентов. Она изучала сайты, обзванивала, назначала встречи в нейтральных местах — в люксовых отелях, в тихих уголках центральных парков. Она формулировала запрос сухо, по-деловому: необходимо найти сведения о ребенке, рожденном в таком-то роддоме в такой-то день, и отданном на усыновление. Она не упоминала своего отношения к ребенку, представляясь просто «заинтересованным лицом», действующим по поручению анонимного благодетеля, желающего убедиться в благополучии дитя.
Большинство детективов вежливо отказывались, ссылаясь на невыполнимость поставленной задачи или юридические риски. Дело было давним, след простыл, система усыновления в стране — герметично закрытой. Это было похоже на попытку найти иголку в стоге сена двадцатилетней давности.