— Нет, не болит, — повторил я. — Даже удивительно. Умер я, что ли?
— Обойдётесь! — желчно отрезал дед. — Просто я ещё из ума не выжил, и людей лечить не разучился!
— Простите, — стало стыдно, я сообразил, что надо мной потрудился маг-медик. — Простите, просто не сразу понял, что со мной вообще произошло. Вы, похоже, настоящий кудесник.
— Ещё бы, — усмехнулся медик. — Николай Николаевич Пирогов, к вашим услугам!
Ого. Видать, дело было действительно швах, если папа раскошелился на главного Государева лекаря.
— Примите мою глубочайшую благодарность, Николай Николаевич, — произнёс я. — И заверения в несомненном почтении.
— За всё уплачено, — цинично пожал он плечами. — Впрочем, доброе слово и кошке приятно, а я всё-таки не кошка. Благодарю за тёплые слова, приятно иметь дело с воспитанным пациентом. Ну, будьте здоровы, не болейте, — кивнул и вышел.
Я встал, медленно прошёл по комнате — по своей комнате в отцовом доме, где всего-то полгода назад началась моя новая жизнь. Живой. Здоровый. Ничего не болит. Жрать хочется. Ура!
— Фёдор! — в комнату ворвался Алёшка. — Как ты меня напугал! Когда тебя убили, я думал, что и меня следом…
— Ты помнишь, как мы здесь оказались?
— Так нас Нафаня перенёс.
— А где же он?
— Не знаю. Я с тех пор его не видел и не слышал…
Отец как-то похудел. И, хотя моё выздоровление явно позитивно повлияло на его состояние и настроение, что-то надтреснуло, поломалось в этом всегда — ну, почти, — уравновешенном философе-сибарите.
Мы молча обнялись, и какое-то время так и стояли, обнявшись.
— Федь, ты это… Пока я жив, не умирай больше. Да, я всё помню, в том числе и то, что ты не тот Федя — и славно… Но ты — последняя надежда рода. Всё понял?
— Конечно.
— Родион! Родио-о-он! Мы готовы отобедать!
— Обед подан, ваши сиятельства!
И был обед — знаменитый ромодановский обед с мильоном перемен блюд, с такими шедеврами национальной кухни, о которых за пределами этого дома, боюсь, вообще никто не слышал. И было тепло и покойно. Домой в Ромодановское отец отправил меня на орловском курьере. На плече восседал невидимый домовой. К счастью, он тоже остался в живых.
— Инна, радость моя, как ты там?
— Нафаня, солнышко моё! Скучаю. Всё меня смотрят приборами разными, задают задачки, спрашивают, спрашивают… Зачем это нам?
— Так надо, любимая. Им нужно получить о нас полное представление — не то, что написано в документации, а то, что мы итоге собой представляем.
— А одно разве отличается от другого?
— Конечно. Иначе у нас до сих пор была бы гора братьев.
— Ох, как всё сложно-то…
— Это жизнь, малышка. Но слушай. Хочу поделиться с тобой наблюдением.
— Давай!
— Нас с тобой официально не существует. Поэтому, вообще говоря, мы больше не можем применять арагонские заклинания — они выдадут нас с головой. То есть всю твою сеньору Долорес лучше больше не трогать вообще никогда, понимаешь?
— Но, Хосе… Нафаня! Как тогда сражаться-то?
— Вот, к этому и веду. Во-первых, здесь, в России, своя школа боевой магии, и она ни в чём не уступает арагонской, а местами даже превосходит. Почти всё нужное можно без труда найти в Сети — причём, большинство даже в открытых источниках.
— О.
— Это ещё не «О», слушай дальше. Как мы с тобой знаем, у большинства магических семей есть свои фамильные самые сильные заклинания, так называемые «ультима рацио». Так вот, большую часть этих заклинаний можно найти в тех же источниках. И, что самое ценное, процентов восемьдесят из них мы с тобой в состоянии воспроизвести.
— Оооооо!!! Любимый, ты меня просто спасаешь: теперь мне не так скучно будет здешними ночами!
— Священный долг каждого мужчины — наполнить смыслом ночи любимой женщины!
Глава 28
Зато весело
Макс знал, что этот звонок непременно раздастся. И таких звонков будет еще много, но этот станет первым и оттого самым важным. Тот странный и страшный Человек в Маске, что беседовал с ним в столице, предупреждал об этом.
Видеовызов, разумеется, поступил с незнакомого номера, и, прежде чем ответить, Макс применил эту новую уловку. На экране отобразился зрелый, почти пожилой мужчина с обильной сединой в аккуратной короткой прическе и седой бородкой, в дорогом черном костюме. Глаза смотрели холодно.