Пыхтя, как пятиведерный самовар, забытый нерадивым кухарем, князь Ромодановский нёсся по коридору.
— Может, хоть жена приструнит этого ненормального, — бормотал он. — Воевать удумал! С метаморфами! Ох, Федя-Федя, мать твою, покойницу, упокой Господь ея душу в тридцать три надгробия через склеп да в крипту… Семён!
— К вашим услугам, — поклонился только что мирно спешивший по своим делам Говорухин.
— Где княжна?
— В своих покоях, книгу читала.
— Ага, славно. Ну, сейчас я ей про муженька ее всё выложу!
— Осмелюсь спросить: что случилось у Фёдора Юрьевича?
— Ты представляешь? Нет, ты представляешь⁈ Войну решил объявить! Войну! И кому! Курбским!
— Фердаммт дизер феррюкте ферфлюхтер шайзе, простите, пожалуйста!
— Вот и я об том же. Так что…
— Ваше сиятельство, простите за дерзость, но говорить ей это нельзя категорически.
— Что так? — нехорошо прищурился князь — Хозяина покрывать решил? Так я твой хозяин здесь, прежде всего!
— Непраздна она, — спокойно ответил кхазад. — Сегодня узнала. Никому пока не говорила, и ему тоже.
— Тысяча надгробий! А ты-то тогда откуда знаешь⁈
— Я управляющий, — пожал плечами Семён Семёнович Говорухин. — Я всё знаю. Так что, ваше сиятельство, коль скоро во второй половине лета хотите стать дедом, не говорите ей ничего.
— Да… И ему, получается, нельзя говорить. Он же всё равно, зараза, на рожон полезет…
Говорухин молча кивнул.
— Так что… А, ладно, — махнул рукой Ромодановский и тяжко вздохнул. — Доставай планшет, пиши. Я, Юрий Григорьев сын, божией милостью князь Ромодановский, сим сообщаю, что многолетне длящиеся обиды и каверзы, наносимые роду моему богомерзким кланом Курбских, переполнили чашу терпения моего и отвратили взор мой от благих побуждений. Сим утверждаю объявление войны клану Курбских и намерение извести их, аки собак бешеных, с лика Тверди всех до единого на веки веков… Ну, и далее всё, что положено, добавь. И никуда не отправляй пока, ждем сигнала от Фёдора. Всё ясно?
— Предельно, ваше сиятельство. Позволите вопрос?
— Спрашивай.
— Курбские пассивностью отродясь не славились. Прикажете готовиться к обороне?
— Непременно. Но только так, чтобы княжна не пронюхала.
Озадаченный управляющий кивнул и, получив разрешение, удалился составлять дипломатический документ. А князь набрал номер друга.
— Здорово, полковник! Не желаешь ли погостить у меня со всеми своими буйными молодцами? Не, ничего не стряслось, просто Феденька решил войнушку кое-кому устроить, а они миролюбием не отличаются… Да, подробности позже, но ты выезжай, пожалуйста. Сам-то я у сына подзадержался… Спасибо, дружище.
Забегаловок в округе было ровно две: памятная мне по вчерашним событиям кхазадская пивная, возвращаться куда пока не тянуло, и навечно оккупированное студентами нашего колледжа кафе «Гримуар», где Нафаня вчера порушил Есугэю спонтанное свидание. Смирившись с тем, что опять, похоже, на какое-то время останусь без телохранителя, я решительно зашагал в этот приют безбашеного студенчества, в котором, по вечернему времени, могло быть шумно.
Но нет, нас встретила гробовая тишина. Потом ее нарушил одинокий дрожащий девичий голос:
— … когда лишь только смерть
нас разлучит. И всё же,
я без стесненья стану говорить,
что астрономию не худо бы учить:
мои глаза на звёзды не похожи!
Зал разразился аплодисментами, к которым горячо присоединился мой телохранитель. Я огляделся, и увидел на сцене, в дальней стороне от дверей. тонкую барышню в длинном розовом балахоне.
— Аделаида Потоцкая, — шепнула Аня. — С нашего курса.
Насладившись любовью публики, Потоцкая с достоинством поклонилась и сошла со сцены, её сменил плотный молодой кхазад.
— Спасибо за аплодисменты для фройляйн Потоцкой, друзья. А мы приглашаем следующего участника нашего состязания. Герр Трубецкой!
Поднялся здоровенный детина со сбитыми кулаками. «Ну, этот сейчас, как Маяковский, пощёчину общественному вкусу залепит!» — предположил я. И не угадал.
Монотонно, довольно высоким голосом Трубецкой начал мямлить:
— Её глаза на звёзды не похожи,
Они и ярче и ценней стократ,
Чем заблудившийся в тумане ёжик,
И даже чем стремительный домкрат!