«Вот это да! — офигел я. — Да он абсурдист, и тонко издевается надо всеми!» Но опять ошибся: образы у него, конечно, и дальше были не пришей кобыле хвост, но довольно быстро стало ясно, что мальчик всего лишь графоман. Ему и не хлопали почти — пусть спасибо скажет, что и не свистели.
— Федор Юрьевич, мы сюда, кажется, ужинать пришли? — ехидно осведомился Дубровский, и я спохватился. К счастью, на большом удалении от сцены оставалось несколько незанятых столиков, и один из них приютил нашу компанию. Здраво рассудил, что гурманствовать тут едва ли придется. а поесть надо, и честно сказал, что съем всё, что дадут, без разбора. Очень надеюсь, что Дубровский перед серьезной операцией не станет шутить и кормить меня всякой дрянью.
Есугэй, как завороженный, во все глаза пялился на сцену, и волей-неволей я к нему присоединился.
— Напомню, друзья, условие нашего состязания: написать стихотворение из строчки сто тридцатого сонета графа Оксфорда «Её глаза на звёзды не похожи», и, по возможности, избегать пересечений с оригинальным текстом. А у нас следующий участник, фройляйн Майя Давыдова. Похлопаем! — произнес ведущий и спрыгнул в зал.
На сцену взлетело очередное эфирное создание в полупрозрачном платье и с довольно аляповатым макияжем на лице — он, по всей видимости, должен был транслировать миру таинственность и загадочность барышни. Но послушаем.
— Её глаза на звёзды не похожи,
Мои — вполне.
И пусть она хоть вылезет из кожи,
Всё — мне.
И так далее, и тому подобное, бесконечное вдалбливание в грязь гипотетической соперницы чувством несокрушимого собственного превосходства. Позиция сильная, конечно, но — скучно и как-то неприятно. Аплодисмент госпожа Давыдова, впрочем, сорвала. Дальше, одна за другой, выступили вовсе уж беспомощные графоманки, и я совсем заскучал — о делах в публичном месте заранее условились не говорить. Но тут принесли много жаркого, и я отвлекся на еду. Есугэя пришлось отвлекать принудительно — настолько он утонул в море не самой хорошей поэзии. Но приказ есть приказ, так что телохранитель забросил в себя два горшка мяса с картошкой и специями, стараясь при этом не отвлекаться от происходящего на сцене. Но вот, наконец, всё кончилось — и жаркое, и поэзия. Дубровский уже ушел в машину, мы пили чай, а на сцену снова вышел кхазад-ведущий.
— Вот и всё, дорогие друзья, и настаёт время подводить итоги нашего сегодняшнего состязания… Или кто-нибудь еще хочет выступить?..
— Да, хочет, — вскочил бывший темник монгольского войска. — Позвольте мне, уважаемый, — и пружинящей походкой пошел через весь зал к сцене.
Я изо всех сил держал непроницаемое лицо, хотя мысленно схватился за голову.
— Ого, давно у нас не было таких сюрпризов. Здравствуйте! — поприветствовал его ведущий.
— Да будет Великий Тенгри милосерден к этому дому, — степенно ответил Есугэй.
— Представьтесь, пожалуйста.
— Евгений Фёдорович Рукоприкладский.
Тут я мысленно зажал себе рот, чтобы не заржать.
— Какая интересная фамилия у вас!
— Происходит от рода деятельности, — пожал плечами мой телохранитель.
— И что же, герр Рукоприкладский, вы, откуда-то узнав о нас, написали стихотворение по строчке графа Оксфорда?
— Нет, — простодушно ответил он. — Я покушать пришёл. Слышу — стихи читают. Ну, и сочинил.
— Вот это да! Судари и сударыни! Сейчас свой экспромт прочтёт наш таинственный незнакомец — Евгений Фёдорович Рукоприкладский! Просим! Просим! — тут зал весело загудел и зааплодировал.
Есугэй коротко кивнул, сделался серьезен, как перед боем, и начал.
Её глаза на звёзды не похожи.
На солнце не похожи и луну.
На изумруды не похожи тоже,
И на волну, что нас влечёт ко дну.
Её уста, пожалуй, несравнимы
Ни с чем, что видел в жизни я своей.
Когда она опять проходит мимо,
То нет меня несчастней и больней —
Один лишь взгляд ищу я в мире этом,
Один лишь взгляд тех несравнимых глаз.
И это хуже, чем не быть поэтом,
Жить — и не знать, настанет ли тот час,
Когда уста — с чем их сравнить, не знаю, —
Вдруг разомкнутся, и слетят слова,
И мы пойдём, от счастья замирая,
И сердце правит. А не голова.
Есугэй читал медленно, размеренно, очень выразительно. Держал такие паузы, что сам старик Станиславский истоптал бы весь потолок. Но зал молчал. Зал ждал. И взорвался аплодисментами тогда, когда стало точно понятно, что это не очередная пауза, а всё, финиш. До памятных мне столпов Золотого и Серебряного веков отечественной поэзии ему было пока далековато, но всей здешней молодёжи до него самого — как до луны пешком. Так что овации не смолкали, а новоявленный господин Рукоприкладский явно грелся в лучах славы.