— О чем думаешь? — спросил Володя, чиркая зажигалкой. Кроме нас с ним тут никто не курил, да и то я так, время от времени.
Вместо ответа я показал ему топ видео.
— Ого, ничего себе! Так… Стоп. Это про нас, что ли? Откуда бы, кто снимал?
— Нафаня.
— Ну-ка, дай гляну… кури пока, я посмотрю, — и Дубровский погрузился в созерцание ролика о нашей маленькой победоносной войне. — Ну, что сказать… — задумчиво протянул он после просмотра. И решительно рубанул: — Плохо! Очень, очень плохо!
— Почему?
— Лица. Тебя там очень хорошо видно в трех эпизодах, да и я, многогрешный, засветился пару раз. Хорошо ещё, Аню в кадре не видно, а Макса ещё пойди узнай в той псине. Не понимаешь?
— Решительно.
— Ты прокукарекал на… дай-ка ещё раз… на три миллиона двести сорок три тысячи пятьсот восемьдесят два обитателя Тверди: «Я, Фёдор Ромодановский, очень крутой! Ну-ка, кто ещё на меня?» — и теперь тебя будут пробовать на прочность. Регулярно будут, имей в виду.
— Курбские?
— Едва ли, они-то как раз пока как мышка под веником посидят — впрочем, не исключено, что я ошибаюсь. Да, в отличие от всех остальных, они-то как раз детально осведомлены, кто именно наносил им визит. Я о других.
— Так о ком же, чёрт побери?
— Федя, что ты знаешь о кланах?
— Почти ничего, кроме того, что они существуют. Ну, несколько имён ещё.
— Вот то-то, дружище, вот именно! А в каждом клане, чтоб ты знал, полно молодых бездельников, мнящих себя мощными волшебниками и пупами Тверди одновременно.Теперь-то понимаешь?
— Пусть приходят по одному, — пожал плечами я. — И никто не уйдёт обиженным.
— По одному они как раз ходят крайне редко, — вздохнул Дубровский. — Эти ублюдки предпочитают собираться в стаи. И ты только что подкинул им отличный смысл жизни: утереть нос одному не в меру борзому некроманту.
Помолчали, покурили.
— Не сходится, Володь, — помотал я головой.
— Что не сходится?
— Да примерно всё. Летом, когда я колобродил в Сарай-Бату и далее, про меня ролики кадлый день выходили, и в топе были регулярно. И — ничего.
— Ну да, ну да. Но есть разница. Она в том, что все эти ролики снимал и выкладывал кто-то другой. А сегодня ты обозначился лично. И взлетел на самую верхушку. Так что это однозначно выглядит, как приглашение поиграть в «Царя горы».
В подтверждение его слов блямкнул планшет. Что там у нас? А там у нас, ни много ни мало, вызов на дуэль. Благородный дворянин Михайло Карандышев предлагал мне рубиться на мечах из-за благородной дворянки Варвары Морозовой, но соглашался снять предложение, если Фёдору Юрьевичу Ромодановскому, то есть мне, благоугодно будет публично привести доказательства того, что я, благородный дворянин Ромодановский, к прекраснейшей Варваре Морозовой касательства не имел и не имею. Я протёр глаза. Что за бред⁈
— Вот-вот, я как раз об этом. И далеко не все из них будут невнятными клоунами навроде этого Карандышева — клиента Ермоловых, кстати, если не ошибаюсь. А ты вообще зачем эту канитель устроил-то?
— Как раз чтобы все трепетали и ни на кого из вас не нападали, — со вздохом признался я.
— Ох и балбес ты, Фёдор Юрьевич, эпическая сила! Такое ребячество… Ладно, пошли обратно. Надо же наконец узнать, зачем Курбские Макса умыкнули. У меня непротиворечивая картинка давно сложилась, но лучше сначала послушать виновника торжества.
Чтобы понять смысл затеи метаморфов, нужно в общих чертах знать биографию самого Макса. Честь ему и хвала — он сам с этого и начал свой рассказ.
Отец Максима, Василий Степанович Курбский, был последним отпрыском боковой ветви рода. К семейному бизнесу он не испытывал ни малейшей склонности, способностями обладал более чем скромными, дальше пустоцвета не инициировался, да и вообще все эти магическо-конспирационные заморочки, связанные с житьём-бытьём клана Курбских, нагоняли на него хандру и раздражение, а одиозная репутация, честно говоря, немало бесила. Дело кончилось тем, что он вышел из клана, с соблюдением всех формальностей отказался от магии, перевелся в земские обыватели и зажил себе припеваючи в Костроме, работая счетоводом в губернском управлении статистики и воспитывая детей-погодков: сына Максима и дочь Олесю. Надо сказать, службу его денежной назвать было сложно, и всего года за три семья пообносилась, поиздержалась, и на горизонте явственно замаячило залезание в долги, что в Твердянских условиях опасно, ибо может обернуться куда печальнее, чем в оставленном навсегда мною мире. Процедура банкротства местным законодательством не предусматривалась, тогда как похолопливание за долги до сих пор никто не отменил. Чтобы не допустить столь нежелательного развития событий, Василий Степанович испросил отпуск, и в очередное Бабье Лето уехал в Васюганскую хтонь — на быстрый заработок. И не вернулся, исчезнув бесследно.