Мать от горя слегла и медленно угасала. В день её смерти Макс с сестрой словили первую инициацию, и были увезены опричниками. Его поместили в Симбирский колледж, её — в Рыбинский интернат для девочек-пустоцветов.
— Отношения с Олесей у нас всегда были не очень, — рассказывал Макс. — Поэтому я не особо интересовался, как она там, в этом Рыбинске…
А сейчас, после второй инициации, его выкрали Курбские. И первый, кого он увидел в замке, была Олеся, рассказавшая, что она давно «воссоединилась с семьёй» и на все голоса расхваливающая могущество уникального клана метаморфов.
— Нет там никакого могущества, ребята, — говорил Макс. — Есть двенадцать метаморфов и пять пустоцветов с уникальными способностями, есть ветшающий замок и какое-то количество накопленных за века денег — но и всё на этом. Ещё есть омерзительная репутация, потому что нехрен выполнять грязную работу за кого попало, а добрые дела, выполненные Курбскими за пятьсот лет, все до единого выполненные по прямым приказам Грозных, можно пересчитать по пальцам. По-хорошему, чтобы уничтожить Курбских, их нужно просто перебить всех до единого.
— Боюсь, Грозные не дадут, — покачал головой Володя. — Иметь в колоде метаморфов, пусть даже таких, и не иметь их вовсе — разница великая. Не будь у нас вечнолй угрозы войны с кем угодно, думаю, менталисты их в один час извели бы всех. Так чего они от тебя хотели-то?
— Как чего? — удивился Макс. — Я же всё сказал. Их мало. И каждый метаморф для них — вожделенное сокровище. Сестру они охмурили безнадёжно, ходит с горящими глазами и бредит величием.
— Война — по крайней мере, эта — закончилась, враг признал поражение и выплатил отступные. Насколько знаю, отец перевел всем вам какие-то суммы из этого трофея, — подытожил я. — Вы теперь под защитой рода Ромодановских. Но расслабляться мы, конечно же, не будем.
Весь завтрак мне не давала покоя Наташа. Она загадочно сияла каким-то особенным светом, и я видел, что все наши околовоенные приключения и тревоги ей, в общем-то, вполне до свечки. Живой? Победил? Денег в дом принёс? Вот и ладушки. Что-то другое занимало мою ненаглядную целиком и полностью, и, когда беседы окончились и ребята разошлись по комнатам собираться в путь-дорогу, я узнал, что именно.
— Феденька! — повисла Наташа у меня на шее, едва мы остались вдвоём. — Родной мой, у нас будет ребёнок!
Я улыбался, смеялся, радостно обнимал и целовал совершенно счастливую жену, а сам думал, что следовать совету неизвестного и почаще оглядываться — это хорошая идея. Очень хорошая, и оглядываться я буду часто и тщательно. Потому что теперь моя гипотетическая ответственность перед родом и прочая пафосная ерунда стали простой необходимостью, чтобы у того комочка, что носит под сердцем моя красавица, в тот день, когда он превратится в вопящего младенца и все последующие, был настоящий живой отец.
Дальше мы провернули транспортную операцию. Сперва Нафаня переправил Володю с Иньес, Аню с Максом и меня в Воронежский воздушный порт. Там мы погрузились в рыдван и вернулись в общагу, где грозно сверкающий очами Дубровский торжественно вернул студентов (к слову, я выписал им справки, что два учебных дня они пропустили, выполняя практические занятия по прикладной магии для целей семьи Ромодановских). Онемевшей вахтёрше он напомнил про необходимость молчать, а потом сел в свою машину и поехал домой, в Кистенёвку. А мы снова возмущать мировой эфир не стали и спокойно попылили домой.
Расставаясь, мы с Дубровским еще раз обсудили историю с видео и сошлись на том, что, раз уж так вышло, теперь надо продолжать, регулярно оповещая Твердь о сильномогучем роде князей Ромодановских, которые поднимают мёртвых и низводят в могилу нехороших живых, причиняют направо и налево исключительно добро, покровительствуют искусствам… Впрочем, это я уже разошёлся и явно не туда забрёл: какие у нас, к лешему искусства? Стоп! А легендарный поэт-импровизатор — это что, не искусство, что ли? Бегом домой, у меня есть идеи! В конце концов, тот дед не только гречку есть и с пескарями болтать умел, настало время вспомнить кое-что из навыков прошлой жизни.