Евгений Фёдорович едва заметно кивнул, и Цветаева начала хлопать.
— Бом!
— Бом!
— Бэум!
— Бэум!
— Бам!
— Бам!
— Дум!
— Дум!
— Дэум!
— Дэум!
— Драм!
— Драм!
Слова усложнялись с каждым кругом, ритм убыстрялся. Евгений Фёдорович с удивлением и трепетом ощущал, как впитанный им мир сплетается там, внутри, в жгуты неимоверной силы, мощной, как тетива ханского лука. И, выкрикнув «Зиум эронеро элинеа боро шомм!», он почувствовал, как загудела тетива, посылая стрелу прочь, как эта тетива волшебным образом сама стала стрелой — и мир стремительно вылетел из него, но при этом как-то и остался, и понять всё это решительно не представлялось возможным, зато восторг был полным.
— Стихотворение! Любое! От души! — донесся с края Тверди голос Цветаевой.
— Пусть я — стрела, и мой полёт — лишь миг, мне этот миг бесценней всех столетий, что я провел во сне. И всё во мне теперь поёт, кричит, что я бессмертен, и сладкой песней кажется мой крик тому, чья смерть на кончике меня уже назначена. И на закате дня неуловим я, как случайный блик…
— Браво! У нас получилось, получилось! Открывайте глаза!
— Марина Ивановна! Что за заклинания вы творите в земщине на неизвестном языке, прошу прощения⁈ — к ним подошел несколько напуганный милиционер.
— Мой юный друг, — надменно ответила она. — С дамами, особенно, с теми, чьё имя вам известно, принято здороваться. Это раз. Я академик магии, и отчитываться перед вами не обязана, но извольте. Кроме того, я ещё и поэт, причём, надеюсь, всё ещё известный — это уже три, — и только что проводила с учеником, начинающим поэтом-импровизатором Евгением Фёдоровичем Рукоприкладским, практическое занятие по эгрегориальной поэзии. И четыре: ни один маг не зафиксирует здесь эманаций выброса маны. Следовательно, никакого колдовства не было, и вы, сударь, попросту оскорбили ни в чём не повинную весьма заслуженную женщину! Стыдитесь! Ах, да, пятое: язык этот известен тысячи лет. Это птичий язык. Кодифицировал его один мой знакомый орнитолог более ста лет назад.
У милиционера что-то проскрипело в рации.
— Ять! — сказал он. — Ох, извините.
— Что у вас случилось? — приподняла бровь всё ещё надменная Цветаева.
— Мост рухнул, — прошептал милиционер. — Через овраг…
Нет, я не думал о дежа вю, сбое матрицы и о том, что сколько ж можно. Не думал я и о том, что шутка, повторенная дважды, уже едва ли кажется смешной. А думал я единственно о том, что вишу — ну, да, опять! — на разорванном пополам мосту над оврагом в городе Тарусе, и внизу по-прежнему острые сухие брёна-колья, и держусь я левой рукой за стойку, которая, увы мне, и гнётся, и скрипит, а в правую, как клещ, вцепился Ипполит наш Матвеевич, перепуганный до неприличия, и верещит он голосом нечеловеческим, чем сильно действует на нервы.
За меня сыграло то, что физически я стал сильнее, что Ипполит оказался полегче Дубровского, ну и, конечно, то, что милиция со спасателями приехали в этот раз ещё быстрее.
— Фёдор, теперь точно присядешь, сказал! — неприязненно пролаял капитан Копейкин.
— Милейший Пётр Сергеевич, — восстанавливая дыхание, отвечал я. — Во-первых, перед вами — два представителя коренной российской аристократии, причём один из них, — я кивнул на бледного трясущегося метаморфа, — вообще глава клана. Во-вторых, ни я, ни мой коллега еще не выжили из ума настолько, чтобы колдовать в Земщине со смертельным риском для жизни — да не в виде наказания по Уголовному уложению, а моментально, насадившись на старые стволы. В-третьих, официально заявляю претензию вашему городскому хозяйству за аварийное состояние моста, которое едва не повлекло смерть двух человек. Претензию мой секретарь пришлёт вашему городскому голове сегодня же. Ну а за помощь — спасибо, конечно. Спасибо, Пётр Сергеевич. Спасибо, господа. Свободны, сказал!
Милиция убралась несолоно хлебавши, а мы с Ипполитом сидели рядышком на газоне и молча курили. Он помаленьку приходил в себя, кажется.
— Фёдор Юрьевич, — начал наконец метаморф официальным голосом. — Вы оказали клану Курбских неоценимую услугу. Вы спасли мне жизнь. Я умею считывать эманации и вижу, что не было никакого колдовства, и верю, что вы не стали бы рисковать своей жизнью и зачем-то при этом ещё и меня спасать. Поэтому я от души благодарю вас и считаю себя вашим должником. По законам чести, я не могу выдвигать к вам какие-либо претензии, пока этот долг не уплачен. Так что дальнейший разговор лишен смысла. Всего вам доброго.