Где-то примерно на границе моих владений на дороге повстречали дорожный патруль — причём, по словам наблюдательного Евгения Фёдоровича, тот же самый, что совсем недавно пытался выставить мне несуразные претензии. К «Урсе» они отнеслись с церемониальным подобострастием, но, увидев в окне моё распространяющее лучи добра лицо, отчего-то страшно возбудились, и в зеркале заднего вида я наблюдал целую эмоциональную пантомиму, общий смысл которой читался без труда и описывался единственным словом: «досада». Тут уже мне стало не на шутку интересно, и я вызвал своего управляющего.
— Да, Фёдор Юрьевич. Забыли что-нибудь? — моментально откликнулся Говорухин.
— Нет, Семён Семёныч. Но тут вот какое дело. Проверьте, пожалуйста: отчего местная дорожная милиция проявляет ко мне повышенный интерес? Причем, похоже, их, в первую очередь, интересует мой рыдван, а уж потом я, многогрешный.
— Будет исполнено. Перезвоню, как узнаю.
Он перезвонил уже минут через десять, и история вылезла и впрямь вполне досадная. Рыдван я приобрел летом в Калуге, а она сервитут, так что я просто на камеру подтвердил, что приобрел, и дал обязательство в обозначенные сроки добраться до тамошних властей и завершить оформление сделки. Но уже на следующий день события завертелись таким калейдоскопным вихрем, что вся эта бюрократия вылетела из головы — а сроки к настоящему моменту, конечно, давно сгорели. И еще нюанс: покупал-то я машину как изгнанник с безликой фамилией Нетин, но почти мгновенно после этого был восстановлен в правах как Ромодановский, а паспорт Нетина отец потом утилизировал в той же Калуге. Так вот, еще раз про бюрократию. Вся эта неразбериха привела к тому, что в милицейских базах автомобиль значился, как — внимание, барабанная дробь! — угнанный Ф. Ю. Ромодановским у Ф. И. Нетина, предположительно убитого (!) тем же Ромодановским. И всё это было бы смешно, когда бы не было до крайности печально, ибо нет в любом из миров никого и ничего, кроме персоны абсолютного монарха (слава, слава Государю-менталисту!), способного справиться с неповоротливой тупизной бюрократической системы.
— Семён Семёныч, дело серьёзное, откладывать нельзя. К завтрашнему утру мне понадобится парадная одежда, а так же все доступные документы, вырезки из прессы и Бог весть откуда ещё, подтверждающие, что я мало, что белый и пушистый, так ещё и очень полезный и нужный Государству Российскому человек.
— Задачу понял, займусь, — серьёзно, без обычного своего слегка легкомысленного энтузиазма, откликнулся мой управляющий.
Дубровский ждал нас на окраине Боброва, у ворот довольно милой частной усадьбы, построенной в стиле, который здесь именовали «эльфийским», а в моём прошлом мире жительства сочли бы разновидностью модерна. Пока шли от ворот мимо дома и через обширный ботанический сад с вечно цветущими сиренями, магнолиями и глициниями (разрешение на поддерживающую природную магию выдано в 1876 году «на вечные времена»), Володя ввёл меня в курс дело. Семья Болоховитиновых, захиревший остаток некогда могучего клана природников, чинно-мирно и никого не трогая проживала здесь, возделывая свой сад и более ничем не занимаясь. Отец, мать и дочь двадцать восьми годов от роду. Одним не самым прекрасным утром дочь, по имени Лиза, была найдена в своей комнате бездыханной. Вопреки недвусмысленным требованиям закона, власти о смерти извещать не стали, а просто похоронили на семейном кладбище к дальнем конце ненаглядного сада.
Спустя какое-то время прибиравшаяся в доме служанка сочла, что шикарный, последней модели планшет от «Яблочкова» покойнице уж точно никогда не пригодится и присвоила гаджет. Вопреки рекомендациям производителя, никаких паролей на нем не было, поэтому эта самая Матрёна в тот же вечер получила полный доступ к переписке усопшей барышни, а, ознакомившись с ней, пришла в ужас и с повинной бухнулась в ноги хозяину. Тот, в свою очередь, прочел переписку дочери и вызвал Дубровского, потому как тот имел репутацию мастера распутывать деликатные дела так, чтобы об этом не было известно тем, кому не надо. К властям Болоховитиновы были в вялой оппозиции — не любили, но и активных действий не предпринимали, магов и аристократов, по большей части, сторонились, а коллег-природников зачем-то люто ненавидели. Ничего удивительного, что с таким комплектом жизненных установок род определённо доживал последние годы: Нестор Тимофеевич и Евпраксия Андреевна пребывали в тех летах, когда о деторождении задумываться уже не принято, а Лиза была их единственным весьма поздним ребенком. Да, выглядели эти ботаники тоже на все свои годы, потому как идти против природы в этом семействе считалось смертным грехом.